Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн Страница 17

Говорите со мной... расскажите мне свои тайны... нашепчите их мне на ухо.

Уснули ли они? Погибли ли?

Освободите меня. Исцелите меня.

Или это он сам заточён в пейзажах снов мёртвых?

Всё привычное, безопасное, известное — всё это давно испарилось. И всё же существуют альтернативные версии, дразнящие его ложными богами и обманчивыми обещаниями спасения, избавления от нашествия демонов, давно вышедших за пределы искупления.

— Принесу тебе завтрак. — Брук натягивает куртку и улыбается — маска снова на месте. — Я тебя люблю.

Он отвечает, не поднимая глаз. — И я тебя люблю.

Когда они уходят, в тихом уединении шале Марк вспоминает сон из прошлой ночи. Без китов его сон посетили меньшие боги, и, хотя большинство мелких деталей ускользает, он помнит: Брук и Сполдинг жили вместе в крохотном домике в лесу. В этом лесу.  Во сне домик был на самом деле шале, но выглядел совершенно иначе. Всё разворачивалось в голове Марка как кино — разыгрывалось перед ним так, как обычные люди видят сны, как он сам видел их до той ночи инцидента. Пассивный свидетель, он нигде в этом сне не появлялся. Может, его больше не существовало. А может, никогда и не существовало. Он не уверен. Он редко чувствует себя настоящим. Всё, что он знает наверняка: Брук и Сполдинг были счастливы, а весь сон виделся словно сквозь отфильтрованный объектив — как будто его глаза были измазаны тонкой плёнкой прозрачной жидкости. Чуть гуще воды или слёз, она оставляла всё слегка размытым, смещённым, словно чуть не в такт.

Спустя какое-то время Марк оказывается в душе, склонив голову, пока горячая вода колотит по затылку. Мышцы там напряжены и скованы, и пульсирующая вода ощущается хорошо. Он упирается руками в заднюю стенку душевой кабины и стоит так очень долго — сквозь него текут бесчисленные мысли, эмоции и воспоминания.

Когда всё заканчивается, он остаётся в душе, несмотря на холод в воздухе. Смотрит на маленькие капли, заворожённый тем, как они стекают по стенкам в слив. Будто он никогда этого не видел раньше — или просто никогда не обращал такого внимания. Если смотреть достаточно долго, достаточно пристально, капли воды темнеют — как чернила или кровь из самых глубин тела — и окрашивают мир так, как только он один может видеть. Он тянется вперёд, касается стенки душа пурпурными пальцами и стирает всё это прочь.

Он один. По-настоящему один, потерянный в новом роде тишины. В сочетании с вновь обретённым безмолвием в голове он замечает другие звуки, медленно всплывающие из тишины... ритм собственного дыхания, редкие поскрипывания оседающего шале, потрескивание дров в чугунной дровяной печи. Марк смотрит в раздвижные двери — за террасу, на аккуратно сложенную у задней стены стопку дров. Он задумывается, кто их там сложил и сколько времени ушло на рубку и укладку. Он начинает считать поленья, пока разум ищет паттерны и ключи, прислушивается к сообщениям, — но ловит себя на этом и останавливается.

Марк берёт куртку и выходит через раздвижные двери на террасу. Запирать двери, пожалуй, нет смысла: вероятность того, что кто-то придёт с визитом или начнёт сновать вокруг шале, почти нулевая. И всё же он усвоил: то, что кажется безопасным или даже маловероятным, редко оказывается таковым. Это урок, выученный хорошо, — выученный на огне. Поэтому именно из духа противоречия, а не безразличия он спускается по ступенькам во двор, прячет руки в карманы и уходит на прогулку, оставив собственность незапертой.

Воздух здесь свежий и чистый — немного холодный, но не слишком. Он приятен для лёгких и заставляет глаза слезиться. Марк втягивает его как можно глубже, медленно вдыхая снова и снова. У самого края участка, в нескольких шагах от того места, где лес возобновляется, он замечает кое-что, чего не видел прошлой ночью: небольшой деревянный сарай. При ближайшем рассмотрении оказывается, что дверь заперта на навесной замок. Он оглядывается на шале и стопку дров. Топор, должно быть, в этом сарае,  думает он. Быстро, прежде чем успевает подумать об этом дольше, говорит себе: не может представить, почему это должно его интересовать или беспокоить. В ответ холод скользит вдоль позвоночника и лижет затылок. Он знает лучше, но всё равно списывает это на мороз, и — с голосом Брук в голове: «Будь осторожен и никуда не уходи» — Марк уходит в лес.

Деревья огромны — живые тени нависают над ним, в уверенности которых он не может быть уверен. Глядя на них снизу вверх — так, как деревенщина пялится на небоскрёбы в Манхэттене, — он изучает их ветви, кроны и стволы, будто никогда прежде не видел деревьев. В каком-то смысле и не видел.

По крайней мере, не таких.

Когда он спотыкается и чуть не падает через огромный узловатый корень, то возвращает внимание на тропу — старую, узкую и, по его предположению, скорее всего протоптанную долгими миграциями местных животных: она более тонкая и органичная в этой обстановке, чем рукотворные дорожки. Смешно, думает он, как многие другие животные могут влиять на ландшафт, не изменяя основной эстетики. Коренные американцы умели жить вместе с землёй, существовать бок о бок с ней и в гармонии с ней. За редкими исключениями Человек неизменно очевиден, разрушителен и навязчив для планеты — огромная топочущая тварь, разгуливающая по Земле с полным безразличием к равновесию природы или даже к самому себе. Двигаясь между деревьями, Марк изо всех сил старается делать это с грацией и уважением, слушая и впитывая как можно