Записки Савелия Иванова - Александр Науменко Страница 16

Думаю о прожитом. И выходит, что вся жизнь, если честно, прошла в службе. Сначала у приказчика, потом у барина Щелкунова. И вроде бы не зря. Не воровал, не лгал, людям помогал, Бога помнил. А всё равно тоска берёт. Как ни крути, прожил я жизнь не свою, а чужую.

Чужие радости видел, чужие праздники слушал, чужие дети на моих глазах росли. Я им всем, как мебель старая, нужная, пока не надоест.

Только вот одно утешение, люди разные, но доброта у всех одинакова. Барин бывало груб, да не злой. Барыня строгая, да с душой. Павлуша, с гонором, а всё ж не скотина, как иной чиновник, а Ксения… Та и вовсе ангел земной.

Иногда, как глаза прикрою, вижу их всех. Павлуша молодой, с усмешкой, Ксения с сыном на руках, барин у самовара, барыня над бельём ворчит. Всё это далеко, а будто вчера.

Я теперь у сестры своей живу, в деревне, на окраине. Избы тут перекошенные, люди бедствуют, но смеются. Молодёжь, правда, всё какая-то новая пошла. Всё им что-то «по науке», да «по разуму». Бога стыдятся, стариков не слушают.

— Это, дядя Савелий, — говорят, — всё предрассудки!

А я им:

— Может, и предрассудки, да совесть с ними жила. А вы без неё, что птица без крыльев.

Они смеются, а я махну рукой. Пусть живут, как знают. Мне уже не до споров.

По ночам часто не сплю. В груди жжёт, руки мёрзнут, сердце будто в кулак кто сжал. Тогда я свечку зажигаю и тихонько шепчу молитву, как раньше в людской:

> «Господи, благодарю Тебя за всё, что дал и за всё, что отнял».

И ведь правда, за всё благодарю. Был хлеб, была работа, были люди, что добрым словом поминали. Чего ещё нужно старику?

Вспоминаю, как лет пять назад провожал меня Павлуша с Ксенией. Стояли у ворот, снег под ногами скрипел, а у неё на руках младенец. Сказали тогда: «Спасибо, Савелий».

А больше мне ни от кого такого слова и не надо.

Иногда ко мне заходит соседский мальчишка, Ванюшка. Любопытный, шустрый. Сядет у печки и спрашивает:

— Дед Савелий, а ты царя видел?

— Царя не видел, сынок. Зато видел, как люди царей боятся.

— А барина видел?

— Барина, видел. Только, знаешь, барин тоже человек. Спит, ест и ошибается. Разница лишь в том, что ему прощают, а тебе, нет.

Мальчишка не всё понимает, но слушает внимательно. Может, хоть слово в нём останется, как семечко.

Сегодня утром чувствую, будто легче стало. Не в теле, нет. В душе. Как-то спокойно. Солнце через занавеску светит, птицы где-то щебечут, пахнет дымом и весной.

Я подумал: видно, скоро пойду. И не страшно.

Главное, чтоб без крика, без лишней суеты. Пусть сестра свечку поставит, а там уж, как Господь решит.

Жизнь ведь, если разобраться, проста. Пришёл, пожил, ушёл. Важно только, чтобы, уходя, не стыдно было оглянуться. А мне не стыдно. Был я простым слугой, а жил по совести. Не богат, не знаменит, но, может, там, на небесах, и для таких местечко найдётся. В уголке, где тепло и тихо.

Пишу эти строки, а перо в руке дрожит. Может, последнее, что пишу. Да и кому сие читать. Не знаю. Может, найдётся кто добрый, прочитает, да и скажет:

> «Жил такой Савелий Иванов, человек смирный, честный».

Этого мне довольно.

Вон за окном ребятишки смеются, петух кукарекает. Жизнь продолжается. А я уже своё отжил.

Закрою глаза, перекрещусь и скажу напоследок:

> «Господи, прими душу раба Твоего Савелия.

Не суди строго, ведь я, всего лишь человек».

И будто слышу ответ, не голосом, не звуком, а просто, тишиной:

> «Хорошо, Савелий. Отдохни».

И всё. Ни боли, ни холода. Только лёгкость.

Как снег под солнцем тает, так и я, тихо, без следа.