Домой в потёмках - Дин Кунц

От переводчика

Перед вами перевод романа «Домой в потёмках» (Going Home in the Dark), опубликованного впервые в 2025 году. На март 2026 года официальных изданий на русском новых романов Дина Кунца, вышедших после 2020 года, не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период длительного отсутствия изданий новых романов Дина Кунца на русском. При этом я надеюсь, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом я слежу за качеством перевода, исправляю неудачные формулировки, некоторые улучшаю и постоянно уточняю промты, т.к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом, и мне хочется держать качество переводов произведений любимого писателя на достойном уровне.

Ваши Goudron и ChatGPT 5.4 (Extended thinking)

Дин Кунц

Домой в потёмках

Эта книга посвящается Дэвиду Брауэру.

Я всё ещё здесь. Спасибо!

Хотя многое слишком странно, чтобы в это поверить, ничто не бывает слишком странным, чтобы не случиться.

— Томас Харди

Ты один?

Что ж, и я.

Встанем рядом.

Наш час настал.

Любовь друзей

Нас проведёт.

Часть первая

Наш любимый мёртвый амиго

Прочти это сначала — или будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь

Следующая история правдива настолько, насколько вообще можно знать правду о чём бы то ни было. Все имена были изменены, чтобы защитить частную жизнь — и сами жизни — «четверых амиго» и других людей, которым довелось пережить эти события. Точно так же были изменены подробности профессиональной деятельности амиго — с той же целью, но не затем, чтобы сделать их в чьих-то глазах более или менее впечатляющими. Мейпл-Гроув, городок в этой истории, вполне реален, хотя называется он не Мейпл-Гроув. Некоторые высказывали предположение, что «четверо амиго» состряпали эту историю ради денег. Абсурд. Я под присягой заявил, что в действительности никто из четверых не получит ни цента ни от этой книги, ни от связанных с ней прав.

То, каким образом я узнал об этих событиях в таких конкретных подробностях, наверняка вызовет множество догадок, к которым я никого не поощряю. К этому времени влиятельные люди из моего профессионального круга пытались заставить меня раскрыть источники, но я этого не сделал — и не сделаю, — потому что на кону стоят человеческие жизни. Предположение, будто я и есть «пятый амиго» и просто вычеркнул из этой истории собственную роль, — маловероятная теория, которую по юридическим причинам я не стану ни подтверждать, ни опровергать.

— Дин Кунц

1

Два фунта и пять унций

От заднего двора Ребекки Крейн к пляжу вели сорок ступеней; по кромке пенистого прибоя там сновали кулики с острыми клювами, без передышки выискивая себе корм, словно какая-то лихорадочная порода, которой ни на миг не ведом покой. В то утро она двенадцать раз спустилась по лестнице и одиннадцать раз поднялась обратно, прежде чем отправиться на пробежку вдоль берега.

В тридцать пять Ребекка не была старой; однако и молодой она уже не была — по меркам своей профессии. По собачьим меркам она уже трижды умерла. Будь она слоном, видом, живущим семьдесят лет, она была бы на середине жизни, а будь гориллой — ей, возможно, оставалась бы неделя, уж точно не больше нескольких месяцев. А если бы она была кенгуру, то ускакала бы в пустоту, вероятно, лет двенадцать назад.

Она знала среднюю продолжительность жизни множества животных не потому, что была ветеринаром или зоологом, а потому, что её здоровый страх смерти был несколько сильнее, чем у среднего человека его здоровый страх смерти. Она не была ни склонной к депрессии, ни параноиком, ни одержимой собственной смертностью. Ничего подобного. У неё был солнечный нрав, и она легко смеялась даже над шутками о смерти, хотя, когда повод для шутки был иной, смех её звучал куда раскованнее.

Семейная история не давала ей оснований тревожиться, что её жизнь может оборваться рано. Её мать, Салли, была по-прежнему жива, полна сил и жила в Майами-Бич с неким Фернандо. Её бабушка и дедушка по материнской линии, Чарли и Рут Крейн, тоже были живы и яростно рубились в пиклбол с другими восьмидесятилетними в Палм-Спрингс. Салли отказывалась назвать отца дочери, которого ненавидела по причинам, о которых не желала говорить. Год назад она сообщила Ребекке, что тот недавно умер, потому что доверил какому-то пьяному мастеру банджи-джампинга измерить для него длину троса.

Салли не была самым правдивым человеком на свете, но в этом случае, похоже, говорила искренне. Когда она рассказывала, как «этот безрассудный идиот» на полном ходу врезался в баржу с мусором, проходившую под мостом для банджи-джампинга, смех у неё был совершенно неподдельный.

В своих снах Ребекка никогда по-настоящему не умирала, а просыпалась как раз в тот миг, когда её подстреливали или закалывали, — или когда её поджигали, сбрасывали с утёса, переезжали грузовиком, заталкивали в дробилку для древесины, душили шарфом, обезглавливали ятаганом, пожирало что-то загадочное с огромной пастью… Не все её сны заканчивались тем, что её вот-вот убьют, а только девяносто семь процентов.

Пока она бежала на юг вдоль пляжа, Тихий океан искрился под утренним солнцем, а строй пеликанов скользил над водой, будто держась с ней в одном ритме. От линии прибоя она держалась на почтительном расстоянии, потому что в своих снах слишком часто тонула или становилась добычей чего-то жуткого, вылезшего из воды.

Хотя особой веры в психиатрию она не питала, однажды всё же обратилась к психотерапевту, который зациклился на её снах и придавал им куда больше значения, чем, по её мнению, следовало. Он настаивал, что корни этих снов — в какой-то детской травме, и в конце концов его безумная настойчивость заставила её прекратить эти консультации.

Да, у неё не было отца, а мать была ещё та штучка — к обязанностям материнства совершенно