Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров Страница 3

Заперев вторую монтажку, Герман свернул в буфет – набрать из титана кипятка для «кофе». Внутри тускло горели лампы над выгородкой персонала; кроме того, освещен был и один из дальних столиков. За ним, опершись на одну лапу, а второй водя по разложенным листам бумаги, сидел медведь.

Он казался ненастоящим. Большие скругленные уши вертикально вверх, глаза-бусины и шерсть бурыми аккуратными завитками. Похож на гигантскую плюшевую игрушку куда больше, чем на настоящего туземца. Герман не раз замечал, как новые сотрудники разглядывают медведя, наверняка рассчитывая найти заплатку.

Медведя зовут Кимун, и он работает в отделе политинформации. Говорят, чуть ли не самый старый сотрудник «Позывного», но, может, и врут – сам Кимун разговоры о прежних делах не жалует. Линейщики время от времени пытаются развести его на ля-ля, но толку ноль.

В эфире он очень правильный. Его программа не просто соглашательская, она временами прямо антимедвежья. Над Кимуном ржут даже его коллеги-пропагандоны.

В миру же политмедведь однообразно скребет карандашом у себя в тетрадке да в одиночестве пьет чай у крохотных иллюминаторов радийного буфета. Или сидит, глядя стеклянными глазами в стену, – в общем, ведет обычную жизнь фальшивого медведя.

Берлога у него, кажется, в подвале «Позывного».

– Здравствуйте, Кимун, – поприветствовал медведя Герман.

Бурые завитки пришли в движение, и на Германа глянули два черных глаза. При этом сам медведь вроде бы даже не поменял позы.

– А, Герман Александрович, – пробасил Кимун, – доброго вам.

Он приподнял правую лапу в своеобразном «рот фронт», вдобавок еще и мотнув башкой. Обычно даже во время приветствия политмедведь не отвлекается от своих записей, но тут глаза-пуговицы остались нацеленными на вошедшего. Герман подумал, что Кимун решил из вежливости с ним поболтать, но с ходу не сформулирует тему. Он тут же прикинул – можно ли поинтересоваться у медведя ситуацией с нефтяной экспедицией; телевизор вчера что-то бубнил на эту тему.

– Такая трагедия, – сказал Кимун, – очень соболезную.

– Трагедия? – переспросил Герман.

– Владимир Георгиевич. Говорят, в тяжелом состоянии.

В ответ на никуда не девшееся непонимание Германа медведь рассказал историю про крушение буквально несущей конструкции нынешнего вещания – человека-телевизора Мохнатова. Тот вчера рухнул с инсультом прямо посреди прямого эфира. Это было так невозможно и одновременно воодушевляюще, что Герман испугался, не начал ли он улыбаться. То есть не то что бы он был прямо рад смерти (или что там за нее?) Мохнатова, но просто… А почему, собственно, не рад, спросил себя Герман. Потому что нехорошо радоваться тяжелому недугу человека? Но Мохнатов был для него никаким не человеком. Как человека он его и не знал. Мохнатов был символом. Рупором. Расстрелы, враги, твари, историческая правда, уничтожить, агенты, компетентные органы, молиться на Старосту, прихвостни, конфискация, дегенераты, за горло, давить в зародыше. Вот чем был для него Мохнатов. И какого тогда отказывать себе в радости от его исчезновения?

При этом Кимун говорил о случившемся с такой скорбью, что, казалось, шерстяной хищник вот-вот заплачет.

Интересно, подумал Герман. Вот передо мной сидит медведь – один из тех, кого мы десятилетиями изводим. И сокрушается насчет человека, который требовал взять всех местных к ногтю. Ну не сюр ли?

Кимун оборвал сам себя. Внезапно остановился, как будто что-то вспомнил, посмотрел на часы, извинился, взбил лапами ворох исписанных листов на столе, подхватил несколько верхних страниц и с бешеной скоростью унесся. Наверное, в студию.

Интересно, подумал Герман. Это ж кого теперь вместо Мохнатова посадят орать по воскресеньям? Но кого бы ни посадили, совсем другое кино будет.

Он прошелся по буфету, выглянул в мутное окно, сел за стол Кимуна и взял первый попавшийся тетрадный лист. Бумага походила на пергаментный свиток – выцветшая и сухая, с какими-то малопонятными письменами, она, казалось, вот-вот рассыплется в руках. В нескольких местах слова были обведены кружками, заштрихованы или надписаны единственной отчетливо узнаваемой буквой «Ы». Тут и там вклинивались сноски, восклицательные знаки и какие-то полузвезды. Было совершенно непонятно, что могло вызвать столько эмоций у привычно штрихующего лист медведя. И уж меньше всего это творчество напоминало радийный текст.

Герман еще пару минут поразглядывал медвежьи иероглифы, но так и не понял, писал ли Кимун на русском, просто чудовищно коверкая буквы, или же на каком-то своем языке. Герман, кажется, впервые задумался, есть ли у медведей письменность. Вроде была, хотя ему ни разу не доводилось видеть объявление о курсах медвежьего или, скажем, русско-медвежий разговорник.

Раздумывая над этой странностью, Герман пошел в аппаратную – он любил смотреть эфиры сквозь стеклянный прямоугольник над режиссерским пультом. Это всё равно что попасть на сеанс немого кино: можно представлять, что несущие околесицу ведущие на самом деле поют «Боже, царя храни!» или читают по ролям «Незнайку». А можно самому придумывать реплики и озвучивать утопших в стеклянном «аквариуме» на любой лад…

– Гера, здорово! – по коридору важно вышагивал Лёха Мерлин.

Он в каком-то смысле коллега Германа – тоже бродит вечерами по кабинетам и проверяет. Только Лёхино хозяйство больше сопротивляется. Так-то Лёха всю дорогу был линейщиком, следил за какими-то там кабелями и трансформаторами, – но внезапно вызвался в первый набор контент-инспекторов, когда никто еще даже не успел сообразить, что это такое. Теперь Лёха прочесывает рабочие места и компьютеры. Следит, чтобы ни там, ни там не оказалось чего-нибудь ненужного: копается, запускает программы-анализаторы, бумажки изучает. И странное дело: все вроде знают – и что нельзя, и что́ за это будет, если найдут. И про ползучих гадов по типу Лёхи. А всё равно у него что ни неделя – то улов. На что рассчитывают те, кто прячет не прошедшие реадаптацию распечатки или контрабандную литературу?

– Люди неисправимы! – любит довольно повторять Мерлин.

Герману же кажется, что это, к сожалению, не так.

Смешно и другое. Герман в разных источниках читал, как до войны, когда еще не были запрещены компьютерные сети, думали, будто эти самые сети и гуляющий по ним искусственный интеллект однажды позволят контролировать каждого. Боялись такого, много книжек написали, споров наспорили. А на самом деле каждого контролирует Лёха. Ну, не каждого, конечно. Каждого Лёха ленится.

– Привет, Алексей, – поприветствовал коллегу Герман. – Чего сияешь? Неужто из-за Мохнатова?

– Да какой Мохнатов, – махнул на Германа рукой Лёха. – «Жужжалка» сегодня снова включилась.

– О! – обрадовался Герман. – И что, что там?

Лёха довольно улыбнулся, неспешно достал из кармана много раз сложенный листок бумаги и зачитал, водя по нему пальцем:

– БАС 331931 ОДЕРЖАНИЕ 9590 ГОРНА.

– Одержание! –