На ограниченный срок - Пенг Шеперд Страница 2

Когда они потеряли Алана, она имеет в виду. Ее мужа, отца Майкла. Он погиб в автокатастрофе, когда Майклу было восемь. Опал была тогда так мала, что проспала все похороны.

Как раз в этот момент Опал вдруг закашляла, так неожиданно, что сама удивилась, и немного сока вытекло у нее изо рта — что, в свою очередь, заставило ее выплюнуть остальное на траву фонтаном, чтобы не подавиться.

— Солнышко, ой нет, надо прикрывать рот, — мягко журит Майя, бросаясь вытирать лицо Опал, пока Майкл не может сдержать хихиканья. — Ты в порядке? Подавилась?

— Мам! — Опал выворачивается, все еще фыркая и смущаясь. — Я в порядке! Я сама!

— Извини, — говорю я Терезе. — Она только что переболела простудой.

— Ничего страшного, — отвечает она. — В этом возрасте дети цепляют всякую заразу. — Но она выглядит расстроенной — слишком расстроенной для пролитого сока. Или, может, она все еще думает об Алане.

— Ага, — добавляет Майкл, пытаясь помочь. — Однажды во втором классе я блеванул прямо на парту посреди урока математики. Целый год меня звали Блево-эль.

— Фу, — говорит Опал.

Под одеждой на Опал уже надет купальник, так что Майя просто снимает с нее мокрую футболку, и они с Майклом прыгают в бассейн. Когда они вылезают, мы едим с гриля хот-доги, дети наливают еще яблочного сока, а взрослые делят кувшин с сангрией.

— Так вот, я поинтересовалась в отделе кадров, — говорит Тереза позже, когда спустились сумерки. Майкл внутри смотрит телевизор, а Майя уже везет Опал домой, чтобы дать мне и Терезе возможность поговорить.

— Да? — спрашиваю я, наклоняясь вперед.

— Да. — Она хмурится. — Твою заявку снова отклонили.

— Черт, правда? — я откидываюсь на спинку стула, сдувшийся. — Не понимаю. Я был так уверен, что на этот раз одобрят.

— Мне жаль, — говорит Тереза. — Их критерии могут быть загадочными. Но зачем ты вообще подавал? Тебе не нравится работать с Виком?

— Нет, Вик отличный, — говорю я. — Просто, ну, как мы уже говорили. Я все еще надеюсь на... большее.

Тереза вздыхает, но звук этот сочувственный. — Да брось, Расс. Знаю, что работа по ту сторону кажется интересной, но только потому, что ты ее не делаешь. Любая работа со временем немного приедается. Черт, даже у секретных агентов, наверное, есть квартальные планерки и кипа бумажек для заполнения, разве нет?

Я выдавливаю смешок. Мне все еще больно, но если в Oracle и есть кому я доверяю, так это Терезе. Ее взяли на работу сразу после колледжа, так что у нее как минимум двадцать лет стажа в компании. Но что важнее, она не просто коллега; она хороший друг. Мы знакомы с детства — наши родители жили через улицу друг от друга в Огайо, и мы всегда после школы ходили друг к другу в гости. Это она в свое время устроила меня на эту работу. Мы оба были в Кливленде, навещали семьи на День благодарения — это был наш с Майей второй праздник с Опал и первый Терезы с Майклом без Алана — и столкнулись в баре.

— Объясни мне еще раз, — сказал я после третьего пива. — Ты думаешь, что можешь устроить мне собеседование, но компании еще не существует.

— Верно, — ответила она. — Она появится только в 2070-м.

Передо мной Тереза лениво отмахивается от комара.

— Просто дай себе еще немного времени, Расс, — говорит она. — Доверься мне.

Мотор гаражных ворот всегда издает громкий грохот, так что я паркуюсь на подъездной дорожке и поднимаюсь по ступенькам к парадной двери. Я на мгновение ищу нужный ключ на связке — латунный, с фиолетовым колпачком, — и как можно тише вставляю его в замок.

Прихожая в полумраке, освещена только ночником у стены. Из глубины коридора доносится мягкий храп Майи, пока я закрываю дверь и снимаю обувь. Я бесшумно иду по деревянному полу на звук.

Майя не в нашей комнате, а в комнате дочери, крепко спит в кресле-качалке рядом с кроваткой. Опал шевелится, и я наклоняюсь к кроватке, чтобы успокоить ее, не разбудив мать. Майя, наверное, задремала здесь после кормления, на одном плече все еще висит полотенце для срыгивания. Рядом на столике лежит книжка, которую она читает во время кормления, раскрытая вверх корешком.

В нашей кровати ей было бы удобнее, но чтобы перенести ее, мне пришлось бы разбудить.

В тишине я наблюдаю за мягким подъемом и опусканием ее груди, едва заметной расслабленностью губ. Волосы распущены, темной завесой падая на кресло. Она измотана, больше, чем когда-либо, но в ней теперь есть и какая-то легкость. Все лишнее отпало, осталось только то, что действительно важно. Мир не стал меньше — просто обрел фокус.

— Вот и моя дорогая Опи, — бормочу я. Я улыбаюсь, чувствуя ее маленький животик, теплый и раздутый от молока. — Моя жадная малышка.

Опал шевелится, ее крошечные конечности беспомощно вздрагивают, как у