Дурак. Книга 2 - Tony Sart Страница 46

Лист Ведающих: Варяжка

Облик.

Много выдумок да слухов ходит с давних пор про сих воительниц. Молва, у которой, как известно, сто языков, приписывает варяжкам где крылья, где топоры огненные, а где и силушку не меньшую, чем у волотов, да мало кто знает правду о тех затворницах. На деле же девицы эти на вид ничем не примечательны и не отличимы от прочих, разве что одеты по-ратному да знак при себе отличительный имеют. Он им и стяг, и символ, и напоминание о долге пред матерями-богатыршами.

Обиталище.

Доподлинно неведомо, где обиталища сестер-воительниц. Говорят, что стоят их чертоги крепкие где-то на севере, чуть не у границ Хладного Океяна, да только никто толком сказать ничего не может. Все больше из сказок старых, а уж там приукрасят: и стены в пять человечьих ростов придумают, и черепа конские да человечьи на кольях, и скалы, в небе парящие.

Норов.

Когда-то, говорят, варяжки стояли крепкой защитой рода людского, потому как чтили уклад старый, почитали себя наследницами самих богатырей-волотовичей. Да только после раскола все больше заперлись они, закрылись от мира и больше не помогают против бед многочисленных роду человечьему.

Вняти.

Крепко разумеют варяжки дело ратное. Много веков из рук в руки передают секреты да уменья боевые, крепко хранят свои тайны от чужаков. Слава гремела о них раньше по всей земле русской, да только кто знает, может давно уже просыпался песок умений сквозь прорехи времени.

Борение.

Незачем доброму человеку супротив варяжки выходить, нечего делить ему с воительницей. Но коль решит кто со злым умыслом потягаться с девицей ратной, то пусть на себя пеняет — крепким боем будет биться варяжка.

7. Сказ про осколки былого, житие-небытие да двоедушников

Урочище, судя по всему, раскинулось за пологим холмом, и добираться до него было чуть более получаса. Однако уже теперь Отеру и дядьке все чаще попадались селяне. Все они шли по разъезженной сухой дороге, небольшими группками пылили куда-то в сторону чахлого перелеска. Сразу можно было приметить, что собирались семьями — вышагивал чинно впереди глава и кормилец, когда один, а когда и со стариком-отцом аль дедом плечом к плечу. Чуть поодаль, шурша многочисленными юбками и передниками двигались бабы-девки от мала до велика. Мелькали повязанные платками головы, украшенные поверх недорогими, но искусно расшитыми узорами чепцами, пестрели высокие кики, глухо бряцали височные кольца. У простоволосых девиц, кто еще не вошел до конца в пору, а потому по более вольным южным законам щеголял темными косами, были чудно вплетены пестрые ленты или же повязаны узорчатые очелья. Разрядились женщины порядком и в каждой группе старались выйти по достатку, «выгуливая» кто бусы, а кто и серебряные монисты, явно привезенные мужем из какого набега. Впрочем, мужи хоть и были наряжены гораздо сдержаннее, а все же и на них можно было угадать и вытащенные со дна теремков рубахи и надетые по такому случаю сапоги аль новенькие поршни. И только многочисленная детвора, которая носилась юрким галдящим вихрем вокруг каждого семейства, нисколько не заботилась внешним видом. Были они по большей части лишь в одних длинных пыльных рубахах, которые даже не удосужились подпоясать бечевой, и десятки темных босых ножек втаптывали остатки жухлой травы в колею. Порой то в одной, то в другой группке раздавался заливистый плач растрясенного младенчика, которому тут же вторило спешное шиканье — младшие из девиц, еще вчерашние дети, теперь были назначены няньками, дабы не отвлекать матерей от важного шествия. Бедняжки, откинувшись чуть назад от своей ноши, монотонно покачивали грудничов и нет-нет да и косились с плохо скрываемой завистью на неугомонную детвору, мысленно пуская слезу о беззаботной поре. Дабы старики и хворые не отставали, шли все чинно, важно, и ясно было, что, коль сунуться сейчас в ту самую деревню впереди, то вряд ли найдешь кого. Разве что совсем уж лежачих, кто на печи коротает свой век.

Отер и дядька остановились у края поля и с легким интересом смотрели на процессию, щурясь от еще мягкого поутру, но уже яркого солнца. Не надо быть семи пядей во лбу аль дознавателем княжьим, чтобы уразуметь, что шли нынче все обитатели урочища на погост.

Вот и гостинцы несут. Кто кувшин тащит, кто канун да куличи в тряпицу завернутые, а кто и кашицу в горшочке. Явно на проведанье выступили.

— Что, дядька, неужто уже кормления наступили? — с легким сомнением обронил юноша, не сводя глаз со все идущих мимо людей. — Эко мы с тобой загуляли.

Бирюк промолчал, лишь огладил бороду. Судя по его виду, он не очень разделял торжественность момента. Тут парень не удивился, так как сколько помнил он пестуна, всегда бежал он от любых народных традиций да почитаний. Почти никогда нельзя встретить его было ни на дедах, ни на колядах. Сторонился крепко он подобных сборищ. Одно время молодой Отер даже прикидывал, а не нахватался ли где дядька в своих загадочных странствиях каких заморских привычек. Сказывали, что на западе, мол, куда ходили по рекам некоторые торговцы, люди в страхе перед мертвыми живут. Не в том плане даже, что упыря или умрана-трупаря боятся, то само собой, кто ж их не опасается, кровожадных тварей, а что предков не почитают, не задабривают, защиты не просят. Так, снесли на погост и забыли. Вот может и дядька подобной дури в голову набил? Прикидывал Отер, размышлял, да так и махнул рукой. Ему-то, коль разобраться, какая с того разница. Старый молчун по ночам с голым гузном не бегает, кровью девичьей не обмазывается и то ладно. А что на поминки не ходит, так кто ж его знает. Чужая душа — потемки.

Люди продолжали идти и идти. Из-за переката холма показывались все новые семьи, все также галдели женщины, визжала детвора и негромко бубнили мужики. Было их столько, что невольно Отер уж подумал, что там не деревня, а острог целый. Хоть южные селения и славились большим количеством подворий (не чета северным, где пять домов уже богатство), а все же даже для них многолюдно.

Провожая взглядом народ, что скрывался в сизых тенях перелеска, юноша невольно вспомнил про варяжку. И вновь внутри него что-то защемило, засосало. Хоть и минуло с той поры две седмицы их странствий, и немало прошли, повидали, а все же каждый раз, как возвращала память к