Дурак. Книга 1 - Tony Sart Страница 41

Но больше всего страданий приносили не муки вновь научившегося чувствовать тела, нет. Меня терзало понимание, что…

Память.

Память вдруг из стройного ряда событий превратилась в пучок сухого сена, нещадно перемалывалась сотнями и сотнями цепов. Обрывки, зерна, пыль летели в разные стороны, а сама сердцевина оборачивалась неразборчивым месивом, смешивающимся с землей.

Я был везде сразу и нигде одновременно. Шел по лесистым тропам, плыл по бурным темным рекам, карабкался по заснеженным крутым склонам. Я сидел в каждой корчме, что раскорячились в каждом остроге этого проклятого мира, неприметным гостем в углу наблюдая за шумной безликой толпой. Во мне кипела гордость первого успеха и разочарование первой оплошности и совсем не трогали слезы маленькой девочки, которую я когда-то звал дочерью. Я помнил жажду власти, зависть, страх смерти и первый манящий зов Пагубы. Я был гневом и ненавистью, хитростью и коварством. Я был злом!

Я — был.

И в этом хороводе остатков воспоминаний, в жутком месиве чужих слов и своих мыслей, я углядел, кинулся вперед сквозь боль, прижал к себе еле тлеющий огарок самого заветного уголька прошлого.

Момента моего величия!

Стоя там, в метели, на краю снежного обрыва, готовый сделать последний, самый важный шаг, я понимал — это оно! Вот тот миг, когда все то, ради чего я жил свою жизнь и отнимал чужие, свершится. Моя награда.

И бездна раскрыла мне свои объятия, а время потеряло всякий смысл, но…

Какой короткой оказалась уготованная мне вечность, какой хрупкой дарованная мне великая власть. Не успел я поудобнее развалиться на вечном троне, приняв в себя десятки, сотни прошлых хозяев Буяна, губы мои еще чувствовали благодатный поцелуй белой невесты, а ныне моей суженой, как…

Я сидел на куске камня, замершего прямо у широкой дороги, и в голове моей в дикой чехарде безумия скакали воспоминания и боль. Кажется, я рыдал и даже не замечал этого. Слезы текли по лицу, обжигая кожу.

Слезы?

Не в силах поверить в это, я дрожащей рукой тронул щеку и долго, разом забыв про все, смотрел на влажную прозрачную каплю, что замерла на кончике грязного пальца.

— Этого не может быть! — прошептал я, едва сумев разомкнуть запекшиеся губы.

— Может! — ответили из-за спины.

Я попытался резко обернуться, но тело слушалось плохо, а потому все, что я смог сделать, это просто завалиться с камня в стылую, но липкую еще грязь. Копошась в черной слизи, я рыскал глазами по сторонам, мотал головой, однако ж вокруг не было ни единой души. Никто не стоял на дороге, в обе стороны уходившей далеко в темный хвойник, не прятался за камнем, не таился в жидких редких кустах у обочины.

Я был один.

Пытаясь унять в голове хоровод отчаяния и страданий, я постарался хотя бы успокоиться и подумать. Вообще, в моем положении сойти с ума было бы весьма неплохим итогом. Все же забыть себя, раствориться в юродстве, оставив слюнявое тело бродить по просторам… Кстати, а где я оказался?

То, что это были не темные пески Буяна, я понял сразу, равно как и то, что вновь оказался вне Леса. Слишком все вокруг было… живое. Холодный ветер, грай далекого ворона, шорохи в чаще, чавканье слякоти под моими руками — после немой недвижности моих владений все это било в уши, резало тело.

— Я выпал обратно в мир, — неожиданно спокойно и бесцветно сказал я, оперся на камни и попытался подняться. Ноги слушались плохо. — Но как?

— Как дурак! — хихикнули из-за спины, и это вновь заставило меня крутануться вокруг своей оси в поисках гнусного насмешника и рухнуть в уже знакомую жижу. Приняла она меня как родного, с плеском и брызгами.

— Покажись! — прорычал я, отплевываясь и от бессильной злобы колотя кулаками по грязной луже. — Покажись!

Однако ж я поймал себя на мысли, что ярость заставила месиво в голове утихнуть, попуститься. Думы стали яснее, и теперь можно было хоть немного поразмышлять о своем бедственном положении. В том, что оно именно такое, я отчего-то не сомневался ни на миг. Да и это было нетрудно — вряд ли можно считать себя в благости, если ты еще недавно был любимчиком Мары, великим и могучим колдуном, владыкой Буяна, вобравшим в себя все силы прошлых хозяев вечного трона, а теперь… А теперь сидишь голый в дорожной грязи.

То, что я был голым, понять было тоже нетрудно.

Быстро выбившись из сил (вот и довелось вспомнить, что такое усталость), я еще раз ударил по хлюпнувшей жиже и негромко пробормотал:

— Как же так? Я… я достоин!

— Так никто и не спорит! — наставительным тоном заговорили сверху, и у меня не было никакого желания даже поднять голову. Пусть его болтает. — Достойнее всех достойных! Как там тебе Пагуба напела?

— Обманула? — даже не сказал, а лишь подумал я. — Но ведь я шагнул, попал и… и Мара приняла меня. Я сел на трон! Выходит?..

— Все получилось, как ты задумал, — говоривший тяжело вздохнул. — Ты не учел лишь одного. Не только ты умеешь строить козни. Хотя, надо отметить, ты получил свое.

Кто-то невидимый склонился надо мной и противным шепотом произнес прямо на ухо:

— Ты стал Кощеем.

И тут же, словно взметнувшись куда-то вверх, голос загоготал:

— Правда, ненадолго, но… Про сроки-то уговора не было. Получается, все при своем.

Я скорчился в грязной жиже, почти не чувствуя холода, не ощущая слабости. Все мое нутро переполняло безграничное, жуткое отчаяние. Все пропало! Все оказалось напрасным. Теперь во мне было лишь одно желание — покончить со всем, уйти прочь, забыться. И даже страшная участь, которая ждет любого колдуна — обернуться беспамятным упырем, не казалась мне теперь такой пугающий. Значит так!

Пусть!

— Э-э-э, брат! Это не дело! — словно прочитал мои мысли невидимка. Он перестал смеяться, и в голосе его теперь сквозила тревога. — Совсем не дело. Разве это ты? Сколько раз судьба била тебя наотмашь, выбрасывая на костях недолю, а? Ты всегда шел вперед, не гнушаясь ничем! Подумаешь, захлопнулся Лес, и тебя, словно шелудивого пса, выбросили прочь. Разве это повод кручиниться?

— От-откуда ты знаешь? — хрипло спросил я. Мой собеседник понял вопрос.

— Во-первых, ты, наместник Мары и надзорный за Ягами, валяешься с голым седалищем посреди какой-то глуши в грязищи. Сам понимаешь, неспроста. А во-вторых… —