Дурак. Книга 2 - Tony Sart Страница 20

было, а потому и нам пора к истокам возвращаться. Ибо покарала нас всех судьба за то, что отвернулись от уклада. Дал мне и двум моим братьям по луку тугому да стреле длиной — стреляйте, говорит, как сердце прикажет. Куда попадете, там ваша судьба и будет, там жен себе и сыщете. Мы-то с Лелем, средним нашим уж привыкли, что батюшка нет-нет да и чудит, пусть простят меня чуры за хулу, а потому притворством да хитростью стрелы свои пристроили ко дворам тех, кто нам мил. Дело-то нехитрое. А вот младший наш… эх…

Лебедь рухнул на землю так внезапно, что Отер даже не успел испугаться. Плюхнулся здоровяк на седалище, примял могучей тушей сочную траву, ни портков, ни природы не желая, подпер кулачищами бороденку и завыл раненным медведем:

— Братик-то, Лесзек, взял да и принял на веру наставления тяти. Вышел на рассвете со двора, натянул тетиву да и пустил стрелу к синему небу. Он, хоть и молодой еще, а дури ого-го. Бывало меня на ломках праздничных через себя кидал. — Попытавшись представить себе чудище, способное швырнуть на потешных драках такого шатуна как Лебедь, Отромунд невольно поежился. Ничего себе дитятко пропало! Не его впору спасать тогда, а всю округу от него. А сын князя меж тем продолжал подвывать. — Вот и унеслась вострая неведомо куда. Мы со средним сколько не пытались вразумить Лезсека, что, пустое это, пусть остается да по сердцу невесту сыщет, а он уперся. Наслушался речей про уклады старые. Пойду, говорит, счастье свое искать. Да и тятя, что уж говорить, подлил смолы в огонь, поддакнул. Собрался младшенький да и поспешил прочь из острога, только его и видели. Даже дружинников-охранцов наотрез брать отказался. Сказал, что любовь из-под щитов не ищут.

Лебедь помолчал немного, глядя себе под ноги. Сорвал стебелек, сунул в рот и долго хрустел им, перекидывая из угла в угол. Отер и дядька ждали, каким-то внутренним чутьем понимая, что не выговорился еще щеголь.

И тот действительно заговорил вновь:

— День мы ждали, три ждали. На пятый уж тревожиться стали. Как бы не могуч был Лезсек-братишка, а все же стрелу на пять дней пути пустить не под силу никому. Видели мы, что и у отца сердце не на месте, но без указа княжеского что-то вершить боялись. Но на осьмицу и он не выдержал. Позвал меня да дал наказ суровый — сыскать младшего во что бы то ни стало. Мне, мол, как старшему сыну, будущему преемнику венца резного, и возвертать родича. Сыскать… Как сейчас перед глазами стоит, как помолчал батя и добавил еле слышно, мол, хоть тело, а домой вернуть надобно… — Вдруг верзила словно очнулся, заулыбался и, выплюнув травинку, хватил себя ладонью по лбу. — Вот это я развел сопли, а, Отер? Первому встречному, на кого еще миг назад из развалин рычал все нутро вывернул. Да-а-а… Видать давно бурлило, выйти желало. Ты уж не серчай, путник случайный. Но коль довелось нам на одной тропке сойтись, то может видел ты кого по дороге сюда?

Отер искренне постарался припомнить хоть что-то, однако за последнюю неделю с ними не произошло ничего примечательного и все было настолько скучно, что казалось даже ненастоящим. То ли близость старого капища сказывалась, то ли доля добрая. Молодцу оставалось лишь развести руками и вздохнуть:

— Увы, Лебедь, княжий сын, но никого не повстречалось от самых Нижних Бздунов, а оттуда не менее седьмицы пути. Может, другой стороной пошел твой брат.

— Может и другой… — протянул верзила и неожиданно легко, прыгуче поднялася на ноги. — Сторон-то, сам видишь, не сосчитать. Вот и думай, где искать. Уж три дня брожу, а все следа никакого. Капище еще это… говорят люди, что ночевать здесь хорошо, покойно. Ни одна тварь не тронет. Да только… снится порой чудное. Хех, помню я совсем был мальцом, когда тятя с дружиной жгли тут все. Дело благое, меня даже взяли. Я хоть и поодаль стоял, во-о-он там, за полем, в даже оттуда слышал крики проклятых ведунов!

С этими словами могучий Лебедь нагнулся, выудил откуда-то из травы невидимую до того поклажу, перекинул через плечо суму, взвалил на себя невиданной длины и толщины копье (такое, по сравнению с которым дядькино казалось жидкой травинкой) и протянул широкую ладонь молодцу.

— Рад доброй встрече Отер, сын купца Вала. Ты уж не серчай, что чужую беду выслушал. Себе на сердце не бери. — и как только юноша схватился за протянутое запястье, Лебедь дернул его на себя, притянул и шепнул просяще. — Ты если повстречаешь младшого моего, ты передай, что крепко его дома ждут, а?

С этими словами княжич грузно потопал прочь, словно телега продавливая пласты высокой травы в заросшем капище.

Порядком одурев от странной встречи, Отер долго провожал случайного знакомца взглядом, пока здоровяк совсем не скрылся из виду в дальнем лесочке. После переглянулся в дядькой. Бирюк презрительно хмыкнул, мол, ох уж эти уклады — не выделывались бы, как девки на выданье, а разослали во все концы от острога несколько десятков конных ратников, то уж давно б сыскали. Но нет, надо ж по обычаю, чтобы один дурак другого искал.

Молодец слегка улыбнулся и отчего-то все вглядываясь в лесок, обронил только:

— Это да.

Харчеваться и ночевать порешили здесь. Уж больно устали от плутаний по чащобам. А что Лебедь про сны говорил… так то ж сны.

С них спрос небольшой.

Над сгоревшим капищем нехотя опускались рыжие сумерки.

Кружит дрема, навевает сновидения…

Мужчина стоял и смотрел на серое вечернее небо.

Был он средних лет, кряжист, плотно сбит. И даже в покойной его позе чувствовалась уверенность бывалого воина. Он приложил широкую мозолистую ладонь ко лбу, будто прикрываясь от лучей светила. Хотя вместо яркого солнца теперь уж был лишь размытый бледный шар.

Стоял он так долго, будто ждал чего.

Все вокруг застыло, словно вся природа окрест замерла, подражая мужчине. Не колыхнется высокая трава, доходящая почти до пояса, не качнутся лапы елей у кромки близкой дубравы. Недвижно все.

Мертво.

За спиной мужчины возникла высокая худая фигура. Будто соткалась из воздуха. И чем ближе шла она к одиноко стоящему человеку, тем плотнее становилась. Вот уже можно было различить в ней сухую женскую фигуру, длинную и нескладную, отчего казалась она еще более тонкой. Проступили из марева многочисленные косточки-побрякушки, болтающиеся на веревках почти до самого