Заклятья метели. Колядки других миров - Анастасия Александровна Андрианова Страница 29

Нет, нет, глупые мысли. Она ведь затем сюда и приехала – чтобы стать женой наследника русского престола. Этого хотели её родители. Этого хотела пригласившая её императрица. Разве может она отказать? Разве важно, что Александр не любит её, а она не знает, сумеет ли когда-нибудь полюбить его? Разве важно, как ей хочется назад, к матери – обнять её ещё хотя бы раз, ещё хотя бы раз увидеть тихие просторы родного Бадена? Разве важно, что этот край – такой чужой и такой страшно, невыносимо холодный?

Запретив себе колебаться, рывком, точно прыгая с обрыва, Луиза схватила карандаш и вывела ритуальный ответ. Сквозь стук крови в ушах смутно донёсся раздражённый голос учителя:

– Ну скажите на милость, что это вообще такое? Столько краски перевели, и ничегошеньки не разобрать!

– Как что? – фыркнул Константин. – Бесы.

Кто-то прыснул. Александр рядом тихо вздохнул, но, когда Луиза бросила на него взгляд, он был целиком поглощён своим рисунком. На неё даже не смотрел – пока Луиза не протянула ему записку с ответом. И даже тогда – взял бумагу не глядя и не поднимая головы. Луиза же вдруг обнаружила, что ей нечем дышать. Она подёргала ворот платья, пытаясь его ослабить. Встала, выдохнула:

– Извините, мне нужно на минуту отлучиться.

И едва ли не выбежала из комнаты, только краем глаза успев заметить удивление Фредерики и чёрное безобразие на холсте Константина.

Вышла в коридор, прошла несколько поворотов и остановилась у высокого окна, выходящего на Дворцовую площадь. Было уже темно, над крышами покачивались чернильные силуэты тьмы – демоны или, как их звали тут, бесы. Вреда они людям причинить не могли, разве что те уже были на грани – серьёзно больны или на пути к помешательству. Но Луиза всё равно ненавидела их всей душой. В Бадене их почти не было – какая-то мелочь выползала на закате, но крупные города всегда влекли их больше. Ночной Петербург же ими просто кишел.

Петербург. Её город. Теперь – её.

Поборов тугой шпингалет, Луиза распахнула окно и высунулась в морозный вечер. Холод объял её, пробрал до костей. Но дрожь била не поэтому.

«Я останусь здесь. – Луиза обхватила себя руками, щурясь от летящего в лицо снега. – Я останусь здесь и стану женой Александра. Будущей императрицей».

Она должна быть счастлива. Должна, но…

«Однажды буду, – пообещала она себе так же резко, как ответила Александру на его первый вопрос. – Однажды – обязательно буду».

Рождество встречали с таким размахом, что у любого бы закружилась голова. Ёлок русские не наряжали, зато прочих украшений было хоть отбавляй. Всё смешалось в пёстром вихре: служба в церкви, гуляния на Царицыном лугу, пышный ужин, на который явились даже родители Александра с выводком дочерей. С ними Луизе было ещё неуютнее, чем при императрице. Несмотря на видимую приветливость всех со всеми, она чувствовала незримую черту, отделявшую большой двор, к которому она теперь принадлежала, от маленького гатчинского кружка, плотным кольцом сомкнувшегося вокруг нелюдимого наследника. Об этой незримой черте знали все, и все её уважали – кроме, разве что, Константина, демонстративно торчавшего возле отца весь вечер.

Будь они с Александром близки, Луиза спросила бы, что означает эта странная размолвка между императрицей и её сыном. Но, несмотря на уже объявленную помолвку, между ними не изменилось ничего. Даже когда сидели бок о бок, Александр был далёк и неуловим, как туман над озером.

Больше спросить было некого. Приходилось наблюдать за великокняжеской четой издали, снова невольно сравнивая себя – на этот раз с матерью Александра. Великая княгиня держалась с молчаливым достоинством, хотя не могла не замечать прохладцы, с которой поглядывает в их сторону императрица. Подражая ей, Луиза попыталась расправить плечи и держать подбородок выше, но всё так же ощущала себя самозванкой.

Великий князь Павел был мрачен и сух в своём тесном тёмно-зелёном мундире. Если Луизе мерещился лёд в глазах императрицы, то цесаревич был выточен из него целиком. Только изредка, когда крутящаяся возле них фрейлина шептала что-то ему на ухо, озорно поигрывая бровями, поджатые губы цесаревича растягивались в улыбке, но и та иссыхала в секунды.

Александр же был полной противоположностью сурового отца. Он крутился в танце со своей сестрой, такой же голубоглазой и белокурой. Его щёки раскраснелись, глаза сверкали, разлетавшиеся кудри напоминали расплавленное золото. Он был изящен почти по-девичьи, грациозен – по-кошачьи, и в каждом его выверенном движении, в каждой шальной улыбке и весёлом слове сквозило то, кем он однажды станет: прекрасным и гордым государем, любимцем своего народа.

Поглядев на него с минуту, Луиза отвела глаза. В груди скользкой змеёй свернулась досада. Не оттого, что Александру, как всегда, не было до неё дела. Потому, что вдруг подумала: может быть, она всё-таки немного – самую малость, совсем чуть-чуть, – но в него влюблена.

Это было глупо, почти унизительно. Будь им обоим друг на друга плевать, всё было бы честно, оба просто выполняли бы свой долг. А теперь… Что – теперь? В сказках, где принцессы падали в объятия прекрасных принцев, всё было совсем не так. А впрочем, Луиза уже научилась не верить сказкам.

Наконец, вечер кончился – по крайней мере, засобирались к себе молодые великие князья, а значит, свободны были и Луиза с Фредерикой. Сестра, радостная и разрумяненная, повалилась в кровать со счастливым вздохом. Уже оттуда – высунулась из-под одеяла и хитро улыбнулась:

– А знаешь, кто на тебя весь вечер заглядывался?

«Уж конечно не Александр…»

– Кто?

– Платон Зубов! Глаз с тебя не сводил!

Луиза поморщилась. Этой радости ещё не хватало… Князь Платон был фаворитом императрицы – молодой холёный красавец, которому следовало бы поменьше глазеть на иноземных принцесс и побольше – на свою царственную покровительницу. Впрочем, винить его было сложно – князь был младше императрицы на добрых четыре десятка лет.

Фредерика давно уснула, а вот у Луизы, несмотря на утомительный день, сна не было ни в одном глазу. Меж рёбер поселилась странная пульсирующая тяжесть, от которой бросало то в жар, то в холод. В одну минуту хотелось плакать, в другую – зло и отчаянно смеяться. Луиза добрый час таращилась на расписанное изморозью окно, точно пыталась найти в оледенелых узорах ответы на вопросы, которые и сложить-то не могла. Перед глазами снова и снова вставал смеющийся Александр. Прижимая к себе сестру, он впервые показался Луизе таким, каким должен был