Арфа Королей - Вячеслав Бакулин Страница 19

Хэй, боль раскаленными крючьями раздирала мое тело, из пересохшего горла вырывался лишь придушенный хрип, но, клянусь богами, я улыбался, глядя, как этот парень, сам весь израненный, рубит без разбора шкуры, кожи, дерево, мясо, кости, сталь, не подпуская васконов к телу господина! Сказители бы написали, что этот последний бой длился еще много часов, что Гуенелон сразил сотню, две сотни, вовсе без счета врагов. Плюньте им в глаза! Я был там, и прежде, чем милосердное небытие погасило свет в моих глазах, видел, как быстро все закончилось. Конечно, смельчака просто задавили числом. Меч в последний раз мелькнул – и исчез…

Глупые толстые летописцы, никогда не покидавшие безопасных стен своих келий, без тени сомнения утверждают: из всего арьергарда не уцелел никто. Так вот, они врут. Я уцелел! Я единственный. На моем теле тогда нельзя было найти живого места, я больше никогда уже не брал в руки оружия и до конца дней своих вынужден ползать медленнее черепахи, волоча за собой искалеченные ноги. Но я видел правду, а они – нет.

Смерть почему-то отринула меня, и я видел, как вернулись войска короля, чтобы похоронить то, что осталось от нашего арьергарда. Мстить было некому: ограбив обоз и трупы и предав все остальное огню, васконы ушли.

Но перед этим я видел еще кое-что.

Они лежали рядом – Хруотланд и Гуенелон, господин и слуга. Они лежали, а вокруг громоздились трупы друзей и врагов. И рука слуги, почти отделенная от тела, рука, на которой не хватало половины пальцев, каким-то чудом продолжала сжимать меч господина.

Кто-то остановился рядом с ними. Прозвучал повелительный голос.

Черноволосый васкон с заляпанной кровью бородой склонился над Гуенелоном и потянул за меч Хруотланда. Сначала со смехом. Потом молча. Потом с яростным рычанием.

И тогда я не выдержал и хрипло, еле слышно рассмеялся.

Кто знает, почему они не прикончили меня? Должно быть, не сомневались в том, что я – не жилец. Хэй, да я и сам был уверен в этом, и до сих пор не знаю, не почудилось ли мне все это. Закат, окрашивающий кровью все вокруг, как будто ее было мало и без того. Дрожащее над горами призрачное марево. Удаляющиеся фигуры, отягченные добычей и телами павших, которые они несли на щитах. Своих соплеменников и Гуенелона, так и не выпустившего рукояти меча.

* * *

– Очнись!

«Кто это»?

– Очнись же!

«Зачем?»

– Проклятие! Похоже, мой король, мы ничего от него не добьемся.

Разноцветное смазанное пятно кружится перед глазами, в ушах странный гул. Голос, словно из другого мира. Что он говорит?

– Меч! Где меч?!

«Какой меч?» – хочу сказать я. «При чем тут меч?!» – хочу крикнуть я. «Разве за все мечи мира можно воскресить хоть одного из тех, кто лежит здесь?!!» – хочу завопить я.

И – не могу.

Прохладная влага на лице и губах. «Еще! Еще, ради всего святого!» Но вместо этого я из последних сил хриплю:

– Гуе… Гуене… лон!

– Что он сказал?

– Кажется, он кого-то звал, государь. Какое-то имя…

– Гуенелон. Так звали одного из бойцов Хруотланда. Светловолосый, молодой.

– Его тело нашли?

– Нет, мой король.

На мгновение – тишина. А потом – слово. Краткое и беспощадное, как удар, добивающий смертельно раненого:

– ПРЕДАТЕЛЬ!

Растерянность. Недоумение. Ярость.

«Да он в своем уме?! Что он говорит?! Это Гуенелон-то – предатель?!»

Рывок! Меня куда-то тащат на волокушах.

«Стойте, проклятые! Я должен сказать! Объяснить!»

До скрежета сжав зубы, отчаянно пытаюсь приподняться на локтях, и мгновенной расплатой – боль. Жаркая и очищающая, как огонь. Хотя даже в христианском аду не сыскать огня, который очистил бы меня от этого невольного преступления.

– …Будь он проклят! – цедит сквозь зубы тащащий меня воин скары – личной гвардии короля. – Ни на земле, ни на небе не знать ему покоя! Ничего, дружище! Попомни мои слова: все вы войдете в историю, вас воспоют в сказаниях как героев, а он… Да всяк честный человек сплюнет, услыхав о Гуенелоне!

Гвардеец говорит что-то еще, но я этого уже не слышу: волокуши натыкаются на камень, и тело мое пронзает такая боль, по сравнению с которой меркнет все, что я уже испытал. А вместе с нею на меня нисходит Истина. Та самая, которую глупые толстые монахи, называющие меня лжецом и богохульником, не постигнут никогда, молись они хоть сто раз на дню. Которая – теперь я это знаю – не позволит мне умереть еще долгие годы. Которая, должно быть, станет последними словами, что я прохриплю, когда смерть наконец вспомнит обо мне:

– Сказанья врут! Врут, слышите, вы?! И история врет!

Лисий край

(В соавторстве с Дарьей Зарубиной)

Она убегала, изредка оборачиваясь и хохоча. Дразня, нарочно распаляя в нем древний инстинкт хищника. Плескался по ветру лисьим хвостом белый подол. Мелькали обнаженные ступни, взметая кровавые медяки осиновых листьев. И князь гнал свою добычу, гнал без жалости. Шел как зверь на манящий терпкий запах живого, животного, сладковатый и горячий. И страсть, темная и жадная, застилала ему глаза. Как молодой широколобый гончий пес летел он в хрустальной прохладе осеннего леса, ведомый лишь одним желанием – не выпустить из виду мелькающее впереди светлое платье и облако рыжих волос. И странный, торжествующий звук, чистый и дерзкий, как зов охотничьего рога, вырвался из его горла, когда он понял, что ей не уйти.

Лисичка вновь засмеялась, когда он рванул ее за плечи. Они покатились по траве, листьям. Влажные еловые лапы хлестали по лицу. Сцепились отчаянно, ни один до последнего не желал сдаться на милость победителя. Он навалился волкодавом, рвал ее рыжий мех. Она с дикарским горловым рычанием норовила вцепиться в шею. Но когда слепая, страшная страсть готова была превратиться в ярость, она поддалась. Подставила мягкое лисье горло под оскаленную пасть торжествующего противника.

И, подмяв под себя своенравную и лукавую жертву, князь уткнулся носом в огненные волосы, жадно вдохнул пряный запах пота и мяты. Она обвила его бедра ногами, и тонкое светлое платье пролитым молоком расплескалось по багряной и золотой листве. Звонкая прохлада до предела обострила все чувства. Ему казалось, он ощущает в этот миг всё – каждый золотистый волос, каждую клеточку горячей кожи, каждую родинку, темную и хищную, как глаз куницы. И владеет всем этим безраздельно.

Но это продолжалось лишь мгновение. Она с