Горицвет - Диана Чайковская Страница 10

Гребень скользил по густым прядям, как ладья – по спокойной реке. Сольвейд приводила волосы в порядок, вспоминая северные ночи со страстными плясками. Ей приносили лучшее вино в резных рогах, трясли перед ней топорами, клянясь, что однажды завоюют холодное сердце. А надо было всего лишь сторговаться с отцом. Хотя до этого мало кто додумывался под хмелем. Ныне те ночи – отголоски, шепотки. Единственной тенью, напоминавшей о них, был Лихобор. Его горячность оживляла в памяти Сольвейд летящие в землю топоры, жадные взгляды, ножи, запрятанные внутри верхней рубахи.

– Моей будешь! – отрезал Лихобор. – По добру не пойдёшь – силой возьму. Решай сама, кем быть – женой или невольницей.

– При тебе жена мало чем отличается от невольницы, – она повела плечом и сжала в руке гребень.

Слов у старшего княжича не осталось – он лишь стукнул кулаком по стене, сорвал полавочник, пнул сапогом скрыню и торопливо вышел за порог. Сольвейд проводила его холодным взглядом и окликнула чернавку, чтобы та уложила пряди в косы.

– Не боишься его, княжна? – Она поправила нитку синих бус на её шее и взялась за плетение.

– Пусть скалится, – отозвалась Сольвейд. – Ничего другого ему не остаётся.

Несмотря на громкие слова, Лихобор и впрямь был бессилен. Княжич – не князь, он не имел власти отбирать девок у братьев. Ослушается – лишится доверия отца. Другое дело – стань он князем. Сольвейд легонько коснулась подола, проверяя, на месте ли нож. Лучше бы её мужу победить в этой борьбе, иначе оба окажутся в опале.

– Смелое у тебя сердце, княжна, – проскрипела чернавка. В тереме их называли ласково нянюшками, но у Сольвейд не поворачивался язык. Её родные остались далеко за морем.

– Иначе никак. – Она окинула взглядом приоткрытые створки, из-за которых едва-едва золотился Даждьбожий свет. Северные боги тоже остались за морем, эти же земли принадлежали иным. – В моём роду никогда не было трусов.

Остаток времени они провели в тишине. Чернавка сухими жилистыми пальцами перебрала золото волос, улыбнулась и заплела две увесистые косы, затем легонько выскользнула через дверь и растворилась во тьме лестницы.

Сольвейд коснулась резных створок и открыла окно. Житний Град переливался в рассветных лучах. На крышах домов отплясывали посланники солнечного бога, воздух наливался скошенной травой, мёдом и полынной горечью. Во дворе бегали сенные девки, наводя порядок.

За крепкими стенами детинца всё тонуло в смоляном мареве, словно Морана-Смерть уже наложила чары на эту часть города. Сольвейд знала: совсем скоро её муж подарит этой богине немало удалых молодцев – но можно ли поступить иначе? Его брат обещал Моране и того больше.

Завтра войско отправится из Житнего Града в жаркую и пахучую степь. Хватит ли Воиславу сил? Сдюжит ли? Сольвейд молила богов – и родных, и здешних – об удаче, а доля – словно в насмешку – подкидывала ей червонные платья и заушницы с янтарём. Ох, как она желала видеть в них солнечные знаки! Золотистые, медные, медовые – и никакие другие.

Она закусила губу, взяла давно заготовленный свёрток и выплыла ладьёй за пределы светлицы. Стражи и слуги кланялись ей, бояре и приезжие гости смотрели с восхищением. В их глазах светился вопрос: «Как же?! Как же всё-таки второй в роду княжич смог получить такую жену?» Да, в тереме думали, что Лихобор сильнее, а душа его пылает ярче, да только что Сольвейд с того пламени?

Она переступила порог знакомой опочивальни, чтобы увидеть мужа, свернувшегося клубком на лавке. Воислав прятал лицо в ладонях, словно боялся открыться миру.

– Что же я натворил? – вздохнул он. – Не воздал тебе почести, как должно… Но я не могу перестать думать. Я веду людей на смерть… – он поднял лицо, заплаканное и нахмуренное. В нём, казалось, отражались битвы и бури, – …и их души говорят со мной. Обвиняют, просят отпустить, взывают к уму-разуму. Это тяжело, Сольвэйдо.

Сольвэйдо – так Воислав называл её, когда не оставалось сил правильно проговаривать имя. Чуть грубее, страннее – но нахмурилась она совсем не из-за этого.

Её отец не переживал о подобном, напротив – каждую битву принимал как пир, праздник, где он – жених, а награда – невеста. Погибшие же отправлялись в чертоги богов, к хмельным рекам и мясным пирам. Чем не достойная участь?

– Мне чужды твои мысли, – призналась Сольвейд. – Хотя какая-то часть меня понимает их. Ты плачешь, когда должно веселиться, и это неверно, – она прищурилась. – Только тебе это так к лицу, быть мягче и добрее прочих.

Наконец-то ей удалось поймать эту нить, облечь мысль в слова. Человека в Воиславе больше, нежели воина. Её род счёл бы подобное недостойным, но Сольвейд эта черта почему-то нравилась. Она находила плач мужа… забавным? Любопытным?

– Доброта на войне – помеха. – Воислав горько усмехнулся. – Мне придётся много раз убивать самого себя, дробить на куски душу и каждую её часть отдавать Моране вместе с павшими.

– Пусть так, – она легонько кивнула. Качнулись косы, звякнули украшения. – Это их решение. Главное – не подведи выживших и воротись домой.

«Ко мне», – мысленно закончила Сольвейд. Она не желала долго оставаться наедине с Лихобором и уж тем более становиться молодой вдовой, которую тут же пожелают «утешить». Воислав поморщился. Видимо, подумал, что насмехается.

– А это тебе для удачи, княжич. – Сольвейд опустила в его руки свёрток. – Носи, и пусть боги помогут тебе.

Он впился взглядом в её дар, развернул червонную ткань, по которой бежали соколиные перья, – и ахнул. На широкой рубахе красовался золотой сокол с резами-оберегами. Он пил вражью кровь, стрелял глазами-молниями. О, Сольвейд постаралась на славу! Поначалу хотела успеть к осени, а потом поняла: либо теперь, либо никогда.

– Чудно! – Воислав растянул рукав, осмотрел, изумился во второй раз. – Ох, как чудно! Благодарствую!

– Носи, – она улыбнулась. – И возвращайся живым.

Чуяла: пропадёт без него, не выдержит одна, без мужа, среди чужаков.

– Я не знаю, смогу ли отплатить тебе, – Воислав, казалось, смутился. – Но постараюсь. Если что-то понадобится, непременно скажи.

– Просто возвращайся, – повторила Сольвейд. – Тебя будут ждать, с победой или без.

А он согнулся пополам и замер, прижав к себе рубаху. В такой миг лучше было оставить его наедине с собой. Потому Сольвейд тихонько переступила порог и вернулась к себе, минуя лестницы со злыми пересудами и гульбища, где толпились боярышни вместе с витязями из местных родов.

Она не сомневалась: в тереме уже узнали и про рубаху, и про её слова. Не зря за ней тянулся след шепотков: «Не тому дары носит, ой, не тому!» Едва уловимый, тонкий,