Сфера времени - Алёна Ершова Страница 98

Горло сдавил ком. Как всегда, воспоминания о семье пришли неожиданно, выбивая почву из-под ног. Как они там? Отец, Марго, Елисей, Иван?

— Надо достать ещё еды, раздать, помрут же, — выросшую в эпоху синтетического питания, Ефросинью каждый раз приводил в ужас вид голодающих людей.

— На всё воля Божья, — Фросины плечи укрыл тёплый плащ, — иди в дом, застудишься, завтра будет ещё хлеб, — князь Давид хмуро смотрел на площадь, с которой медленно расходились люд.

Дом…Их новым домом стал княжий терем. Серый, неуютный внутри, поделенный строго на мужскую и женскую половину. С множеством тёмных клетей и чужих людей. Усадьба Давида, как и его удел, перешли младшему брату, и теперь Юрий стал там хозяином. Князь вспомнил, как спала с лица супруга, когда он велел ей готовиться к переезду, как побелели её алые губы. Странная, непостижимая женщина… Другой бы сказали, что она княгиней Муромской стала, счастлива была б, а эта все силы истратила на то, чтоб не разреветься. И вдруг самому Давиду стало жалко и дом их уютный, и время скоротечное. Очень мало они провели вдвоём, а сейчас ещё меньше будут. Обнял он супругу и в порыве нежности предложил:

— Хочешь, оставайся здесь. В этом доме матушка моя жила, покуда отец в Муроме правил.

— Нет, — Фрося медленно покачала головой. — Не дело так. Дом не там, где перина и ковёр, дом рядом с теми, кто дорог.

Давид задохнулся, не в силах совладать с воздухом, выпущенным из лёгких.

— Дворовых бери, кто пойти захочет.

Так и переехали в новые, негостеприимные хоромы. И в первый же день случился шум. Фрося категорически отказалась заселяться в свои отдельные покои. Многочисленные дочери боярские, приставленные к княгине для порядка, стенали на все голоса, что не положено, соромно, словно крестьянам, на одной кровати спать, в одной мыльне мыться, но Ефросинья была непреклонна. Донесли князю, но на того столько дел свалилось, что он на жалобы боярынь лишь рыкнул, что домом княгиня занимается, с ней и вопросы все решать надобно. Бабы не успокоились и нажаловались митрополиту. Епископ пообещал поговорить с гордой княгиней.

— Сударыня Ефросинья, что ж ты супруга своего позоришь? — строго вопросил священник после литургии. — Или не знаешь, что «Добродетельная жена — венец для мужа своего, а позорная — как гниль в костях его[60]».

Фрося удивленно подняла бровь: редко когда митрополит Муромский разговаривал с ней. Знал, что у четы княжеской свой духовник есть.

— В чем же позор мой, владыка?

— Не помнишь ты места женского. Не желаешь целомудренно ждать супруга своего. Делишь с ним одр каждую ночь, в блуд вгоняя.

Если бы не почти три года, проведенные в этом странном, диком времени, Фрося, пожалуй, и наговорила бы много лишнего от шипящего «Наша постель — не ваше дело» до ехидного «Неужто пустое ложе меньше в блуд вгоняет, чем законной женой занятое»? Но спасибо отцу Никону и урокам его, не дал опозориться. Поэтому Ефросинья подавила полыхнувшую ярость, пониже склонила голову и, пряча хитрую улыбку, произнесла:

— Апостол Павел сказал: «Каждый пусть пользуется своею женою. И не стыдится, но входит и садится на ложе днем и ночью, обнимает мужа и жену и соединяет их друг с другом, не лишая друг друга, точию по согласию»[61]. А Иоан Златоуст добавил: «Ты соблюдаешь воздержание и не хочешь спать с мужем твоим, и он не пользуется тобою? Тогда он уходит из дому и грешит, и, в конце концов, его грех имеет своей причиной твое воздержание. Пусть же лучше он спит с тобою, чем с блудницей». Кто я такая, владыка, чтоб противиться божьим законам и мужам учёным? Как смею я не счастливить супруга своего и не исполнять первое предназначение моё как жены? И отчего же смирение моё позором считается?

Митрополит на это лишь кашлянул, благословил княгиню на скорое появление чад, на чём и посчитал разговор оконченным и свой наставнический долг исполненным. Искренне порадовавшись про себя, что исповедует княгиню игумен Борисоглебского монастыря.

Таким образом это маленькое сражение было выиграно, и одрина Давида оставлена за супругами. Остальными делами Ефросинье приходилось заниматься на женской половине, в светлице. Однако дочери и жены боярские не успокоились и понесли своё возмущение домой, рассказывая про то, как ведьма на мужнином ложе косы чешет, волосы скручивает, сминает да перину князю ими набивает. Тот всю ночь крепко спит, а она вороной по Мурому летает да в чужие окна заглядывает. А думные мужи и рады навету. Гуляют слухи по городу, словно ветра зимние. Слушает люд, крестится, да не знает, верить али нет. Вон она, княгиня, каждую заутреннюю в церкви стоит, пол под ней не дымится. А как голод настал, первая, кто хлеба раздавать стала. Тем не менее бояре на очередном совете собрались да поставили князю вопрос ребром: мол негоже княже с женой-ягой жить, не по статусу. Времена волхвов прошли.

Давид смотрел на думных старцев и только диву давался. Князь Владимир почил, отец Никон болеет, в Муроме голод, в казне пусто, а они против женщины воюют. Что ж тут скажешь, нашли главную из проблем.

— Верно вы говорите, мужи Муромские, не при волхвах живём, так чем вас жена венчанная не устраивает? И не надо мне про ведьмовство тут баять, каждый из вас Ефросинью в храме на причастии видел. Так чем она негожа вам?

— Безродная девица ниже тебя стоит, — боярин Позвизд медленно поднялся с лавки, остальные закивали, соглашаясь. — Много дочерей достойных в Муроме есть, но ты нашёл в рязанском лесу бортникову дочь и живешь с ней, как с ровной.

— Безродная, говоришь? — Давид нехорошо улыбнулся. Хотел было напомнить, как в начале позапрошлого лета, княжий тесть громче всех кричал, что обет, перед Богом данный, исполнять надо. Хотел, но не стал, ибо понимал, отчего соловьем пел боярин тогда и почему волком воет сейчас. Слабую да тихую Ефросинью, из светлицы нос не кажущую, они бы ещё терпели, но почуяли в ней опору княжескую и вздыбились. Однако Давид отдавать супругу свою на растерзание был не намерен. Понимал, что стоит хоть раз показать слабину, и будет не князь Муромский, а Петрушка.

— Ты, боярин Позвизд, видать забыл, что отец твой вёсельником[62] был и грамоту свою получил от отца моего за подвиг ратный, так что не тебе родом кичиться. Да и половина дочерей ваших — приплод от рабынь да