1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 76

— Ты изменился, — сказала она.

— Знаю.

— Это пройдёт?

Бертран не ответил. Смотрел в окно, где зажигались фонари. Жёлтые огни отражались в чёрной воде.

— Я не знаю, — сказал он.

Она положила голову ему на плечо. Часы тикали. Он смотрел на канал и думал о том, что, это останется между ними навсегда, то, о чём он не может говорить.

* * *

Их новый дом стоял на Херенграхт, между мостами, с фасадом из тёмного кирпича. Шесть окон в ряд, высокая дверь, обитая железными полосами. Внутри — мраморный пол в прихожей, дубовая лестница с резными балясинами, камин из чёрного мрамора в гостиной. Бертран купил этот дом за двадцать три тысячи. Ремонт обошёлся ещё в семь. Теперь дом стоил все пятьдесят — подорожал, как и всё в Амстердаме, что не прибито гвоздями.

В спальне на втором этаже у стены стоял сундук. Дуб, окованный железом, два замка с немецкими клеймами. Ключи лежали в письменном столе. Бертран открывал сундук раз в месяц. Вставлял первый ключ — поворот, сухой щелчок. Второй — ещё один. Поднимал крышку. Внутри лежали семь кожаных мешков — три с серебром, четыре с золотом. Сверху, на самом верху, — два кошеля поменьше с дукатами, которые он не пересчитывал уже год. Он не трогал мешки. Только смотрел. Потом закрывал крышку, поворачивал ключи, убирал их обратно в ящик.

Сто двадцать тысяч гульденов лежали на счету в Амстердамском Виссельбанке. Сумма была прописана прописью в квартальных сводках — сто двадцать тысяч и триста сорок два гульдена восемь стюйверов.

Он мог купить дворец. На любой улице Амстердама — на Херенграхт, на Кейзерсграхт, на Принсенграхт. С колоннадой, с конюшней на двадцать лошадей, с французским садом и прудом. Мог купить загородную виллу в Вейке, с лесом и правом охоты. Мог нанять экипаж с шестёркой лошадей и лакеями в ливреях с позументом. Мог купить остров — какой-нибудь маленький островок в Зейдерзее. Или два. Или зоопарк — за десять тысяч можно было привезти из Ост-Индии обезьян, попугаев, даже тигра.

Ничего этого он не сделал.

Дом с широким фасадом его устраивал. Прислуги было немного — кухарка, горничная, садовник. Жена выходила в свет раз в неделю и проводила остальное время за вышиванием и чтением книг. Двое сыновей бегали по коридорам, кричали, играли с собакой.

Память к нему не вернулась. Ни лица матери, ни голоса отца. Ни той улицы, по которой он бегал мальчишкой. Ни причины, почему он оказался здесь, в этом городе, на этой плоской земле, среди каналов и ветряных мельниц. Иногда, засыпая, он видел вспышку. Но просыпался — и вспышка гасла, как догоревшая свеча. Он не пытался вернуть её. Он вообще не интересовался прошлым.

Вместо этого он построил настоящее. Дом, семью, состояние. Долю в Почтовой компании, которая приносила ровный, предсказуемый доход. Связи с влиятельными людьми республики — с теми, кто заседал теперь в Генеральных Штатах, с теми, кто держал в руках акции Ост-Индской компании. Его знали в Амстердаме. На улице ему кланялись первыми. В Виссельбанке для него открывали дверь без стука. Даже статхаудер кивнул ему однажды на приёме.

Он шёл по коридору второго этажа. На стенах висели картины — Рембрандт ван Рейн, Франс Халс и все четыре Брейгеля, всё что он смог найти на аукционах. Он не смотрел на них никогда. В конце коридора, в простенке между двух дверей, висело зеркало. Венецианское, в тяжёлой раме, с чуть мутноватым стеклом.

Бертран остановился перед зеркалом. Из стекла глядел человек в тёмно-синем камзоле, с аккуратно подстриженной бородкой, с чистым белым воротником, заколотым серебряной булавкой. Глаза — серые, спокойные, с морщинками в уголках. Он долго смотрел на своё отражение. Потом спросил тихо — одними губами, почти без звука:

— Кто ты теперь?

Зеркало молчало. В комнате было тихо. Только часы внизу отбивали секунды. Где-то за стеной хлопнула дверь, горничная вышла на кухню. Потом снова стало тихо.

Бертран отвернулся от зеркала. Он пошёл к лестнице. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре, возвращались от стен и гасли где-то под потолком. На лестнице он остановился. На стене, на площадке между первым и вторым этажом, висела карта — старая, пожелтевшая, в деревянной рамке. Фландрия, Брабант, Льеж. Дороги, реки, крепости. Красные линии, проведённые чьей-то рукой. Бертран смотрел на карту. Он не помнил, зачем купил её. Не помнил, когда повесил. Только знал, что смотрит на неё каждый раз, когда идёт спать, и каждый раз не может отвести взгляд.

Он пошёл вниз. В гостиной жена раскладывала на столе вышивку — белую ткань, голубые нитки, рисунок, который она вышивала уже три месяца. Она подняла голову, посмотрела на него.

— Ты сегодня рано.

— Сделал все дела.

Бертран прошёл в кабинет. Сел в кресло у камина. Камин был холодным — лето. Он сидел, смотрел на пустую решётку, на серый пепел на дне. На стене, над камином, висел портрет — его, Бертрана, писанный маслом два года назад. Аккуратная бородка, дорогой камзол, спокойные глаза. Он сидел так долго. Солнце за окном опускалось, тени вытягивались, ложились на пол чёрными полосами. Где-то на канале закричала чайка. Потом другая. Потом стихло.

* * *

Осенью на Херенграхт было тихо. Канал лежал тёмный, неподвижный, в воде отражались узкие дома с треугольными фронтонами, и отражения казались более реальными, чем сами дома. Деревья вдоль набережной уже облетели, голые ветви скребли низкое небо. Ветер тянул с запада, с моря — сырой, холодный, но без дождя.

Бертран шёл пешком. Три квартала до банка, потом ещё два до таверны, где обедал с человеком из Ост-Индской компании. Дела. Деньги. Контракты. Ничего особенного. Он не спешил.

На углу, у моста, он заметил фигуру в тёмно-синем плаще. Человек стоял, опершись на парапет, смотрел на воду. Воротник поднят, шляпа надвинута на глаза. Обычный прохожий — таких десятки на набережной. Бертран почти прошёл мимо. Но что-то заставило его замедлить шаг.

Человек повернулся. Это был Соломон де Мескита. Он улыбнулся — одними уголками губ, как всегда. Глаза у него были такими же, как запомнил Бертран — тёмные, живые, с небольшим прищуром. На висках ранняя седина. Прошло уже много лет.