На задворках Империи - Мария Самтенко Страница 60

– Михаил Александрович! Только не говорите, что вы хотите поймать еще одно искажение дара из-за попытки оживить труп урода, травившего вас мышьяком!

– Даже не собираюсь.

Он говорит это с улыбкой, и глаза снова спокойные и прозрачные, как горная вода. И мне тоже становится легко и спокойно. Все позади.

Светлость вдруг тянется ко мне, убирает за ухо прядь волос. А потом обнимает, и где-то внутри становится невероятно тепло. Легко касается губами виска – и отстраняется, снова зарываясь пальцами мне в волосы.

– Ольга Николаевна.

Просто по имени, коротко и без продолжения. И от этого как-то непозволительно-хорошо. Настолько, что нужно отодвинуться и перестать, наконец, его обнимать.

Но я этого тоже не делаю. Просто светлость в какой-то момент, видимо, вспоминает или о приличиях, или о том, что мы тут обнимаемся рядом с трупом, и осторожно отпускает.

Снова шагает к Герасиму, недолго всматривается в его лицо, а потом с неожиданным весельем смотрит на меня:

– А знаете что? Я сейчас скажу ужасную вещь, но мы это спишем на стресс. Ольга Николаевна, вы только что восстановили историческую справедливость, отомстив Герасиму за Муму!

Эпилог

Спустя полтора месяца наступает едва ли не самый долгожданный день в моей новой жизни.

День расторжения помолвки с Боровицким!

Мы уже с утра сидим в кабинете нотариуса: с нашей стороны я и Славик для компании, со стороны Боровицких – Никита с отцом. Пожилой нотариус вообще не торопится готовить документы, и Боровицкий-старший нет-нет да и поглядывает на меня с надеждой – вдруг передумаю? Зато в глазах Боровицкого-младшего плещется нетерпение: он, как и я, ждет не дождется расторжения этой помолвки.

За полтора месяца я успела ужасно устать от главы рода Боровицких и его настойчивых предложений оставить все как есть. Его пыл слегка поутих только после того, как Степанов прислал мне из Петербурга подборку судебных решений по спорам насчет брачных договоренностей. Я сходила к Боровицкому-старшему и сунула ему под нос, что вступивший в права глава рода не может войти в чужой род, и даже если в соглашении о помолвке было такое условие, оно признается ничтожным судом. Поэтому в случае нашего брака Никита однозначно уходит в мой род и теряет возможность в дальнейшем возглавить род Боровицких. Этот аргумент оказался решающим, и Боровицкие согласились на расторжение помолвки безо всяких условий и компенсаций – хотя отец Никитушки и вздыхал, какой же я стала отличной партией, когда у меня открылся дар и «прорезался характер».

Что еще? Реметов в тюрьме, ждет суда. Ему светит многолетний тюремный срок где-то в Сибири. Революционные кружки в Горячем Ключе ликвидированы, пойманные бомбисты переданы в Петербург. Вот только проблему с народовольцами это не решает – это все равно что отсечь голову гидре.

Мы с Марфушей и Славиком по-прежнему снимаем дом у знакомых Елисея Ивановича. Я готовлюсь к поступлению на учебу в Петербург и параллельно пытаюсь решить проблему с отсутствием дара у Славика. Результатов еще нет, но мы не теряем надежды. Реметов, кстати, затребовал нотариуса к себе в камеру и переписал на Славика свою полуразрушенную усадьбу, но жить там еще нельзя – ей по-прежнему нужен ремонт. Нанятая на объект строительно-террористическая бригада не очень старалась именно ремонтировать, это было больше прикрытием для отмывания денег. В любом случае, мы еще не решили, что делать с этой усадьбой. Я не могу оставить Славика без присмотра и заберу его с собой, а, значит, жилье в Горячем Ключе пригодится ему в лучшем случае через пару лет.

С сестренками тоже нужно что-то решать. Они по-прежнему в пансионе и пока не желают оттуда уезжать – цепляются за привычное, остро переживая нашу «семейную сагу». Но я завела привычку забирать их на выходные: гулять, общаться со мной, Славиком, Марфой и ее новой любимой козой. Коза, очевидно, у кормилицы теперь вместо Реметова.

Что еще? Охранник светлости, Вася, скончался в больнице спустя несколько дней после ранения. Их с Герасимом похоронили на нашем городском кладбище, и Елисей Иванович по этому поводу долго возмущался. В своих обычных выражениях: что лучше бы Степанов отдыхал в Пятигорске. Сам светлость не приезжал на похороны, но, говорят, оплатил по ним какие-то счета. Сам он про это мне не рассказывал, хотя мы продолжаем общаться – не выходя, впрочем, за рамки.

Елисей Иванович, впрочем, советует с этим заканчивать. Цитирует «Горе от ума» Грибоедова, где «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», и все такое. Его слишком впечатлило, что император тогда отложил отъезд из-за нападения горе-охранников на Степанова – до сих пор вспоминает. Вот, например, буквально вчера: «Ольга, это хороший человек, но от него лучше держаться подальше». И Грибоедовым вдогонку!

Вот только держаться подальше не получается. Я говорю Елисею Ивановичу, что постараюсь быть осторожной, но есть и кое-что, о чем я молчу: телеграмма из Петербурга, просьба приехать, светлость оплатит билеты, но пока не может сказать, в чем дело – вопрос не для телеграфа и даже не для обсуждения по телефону. Я решила, что выеду завтра.

Ну а сегодня – Боровицкие в нотариальной палате и ожидание в полтора часа. Седой нотариус доделывает документы, я наконец-то ставлю подпись, забираю свой экземпляр и прощаюсь.

Славик с Никитой выходят со мной, а Боровицкий-старший задерживается, чтобы обсудить с нотариусом что-то свое.

– Никита Иванович, на минуту! – я дожидаюсь, когда Боровицкий обернется, и серьезно смотрю ему в глаза. – Раз уж мы больше не помолвлены, я предлагаю оставить все разногласия в прошлом и начать общение с чистого листа. Забудем про жалобы в полицию, макание в фонтан, засаду у Геральдической палаты, дуэль, вареную рыбу на голове…

Уже на рыбе губы Никиты расплываются в улыбке, и он протягивает мне руку:

– Согласен! Мир, значит мир.

Мы пожимаем друг другу руки, и Славик прыскает, отворачиваясь. Его и забавляет, и смущает эта торжественность.

– Ольга, один вопрос, – вопрошает Никита. – На тему… э-э-э… фонтана. Я все гадаю, а что такое «ВДВ»?

Так, минуточку! Толи ВДВ в этом мире нет, хотя в нашем их создали второго августа тысяча девятьсот тридцатого года, толи этот род войск называется по-другому, толи сам Боровицкий такая бестолочь, что не знает – но мне это в любом случае не нравится!