700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей Страница 6

Над гладью гавани разнёсся такой залихватский морской жаргон, что океан вздрогнул, волны распрямились, а чайки, кажется, заслушались и перестали кружить.

С переливами, с образными сравнениями, с направлениями путешествий в самых изобретательных позам — старпом объяснил сбежавшему «контрику», куда идут предатели Родины, каким макаром их там встречают и что именно сделает с ним первая в мире страна свободных рабочих и колхозников, даже если он рискнёт догнать пароход вплавь.

Ораторская мощь была такой, что уходящее судно будто прибавило ходу — лишь бы не слушать продолжения.

Матросы замерли в восторге.

— Ну вы сильны, Макар Трофимыч… — прошептал старший палубной команды. — Так на место контрика поставить!

Трофимыч гордо расправил усы, покачал рупор, будто примеряясь, а не усилить им словестное воздействие, и едко улыбаясь спросил:

— А чё все встали? Я ведь и повторить могу!

А Лёха стоял на краю пирса, смотрел на удаляющийся силуэт родного языка — и медленно оседал на грязноватый причал, понимая, что жизнь снова подмигнула ему одним глазом…

— Зато как бежал! — пришла в мозг очередная умная мысль, почти как у Винни-Пуха.

На обратной дороге уныло бредущего Хренова снова тормознули охранники и сочувственно спросили:

— Что, совсем пропил свой пароход? Да! Ваша «ИШОПА» тут долго стояла. Теперь летом только от вас будут.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танциятелеграфа, город Сидней, Австралия.

Лёха, как мог, привёл в порядок свою жуткую, обработанную в каратинных застенках одежду. Он отряхнул рубаху, погладил руками складки, которые категорически отказывались исчезать, и сделал шаг навстречу цивилизации — то есть в центральную телеграфную контору.

Внутри пахло нагретым бакелитом, бумагой и тем лёгким озоном, который появляется всякий раз, когда человек и электричество пытаются договориться без свидетелей. Несколько клерков щёлкали реле так быстро, будто передавали новости о конце света, и только одна скучающая служащая за окном приёма услуг смотрела на Лёху с неподдельным интересом — интересом человека, привыкшего видеть в день сотню бедолаг, но столь странного бедолагу — впервые.

За стойкой сидела женщина в очках, взглядом которой можно было подпалить уголь — скорее всего дома она экономила на спичках.

Лёха вежливо улыбнулся и сунул заполненный бланк.

— За счёт получателя, — сказал он бодро, словно это открывало все двери мира.

— За счёт получателя отправляем только судебные повестки, налоговые требования и правительственные законы, — ответила она с таким достоинством, будто лично представляла все три пункта. — Всё остальное — оплачивается отправителем.

Он обречённо спросил:

— А сколько? Мне в Париж.

Она фыркнула и взлетела бровями, затем заглянула в бланк, быстро пощелкала костяшками счётов и протянула:

— Четыре фунта пятьдесят. Самый дешёвый тариф. Если хотите быстрее — будет ещё дороже.

— Тут всего-то семь слов. — грустно протянул Хренов, понимая, что и одного слова он не может сократить.

Четыре фунта пятьдесят.

Для Лёхи это была сумма из мира фантастики — того самого, где люди летают по воздуху, а он не знает, как оплатить ужин. Завтраки и обеды недавно отменились в его жизни сами собой.

Он посмотрел на свои монетки, потом на бланк, потом снова на монеты. Они не прибавились.

Жизнь, как всегда, подмигнула ему теперь обоими глазами сразу.

— Понятно, — вздохнул он. — Телеграмму отменяем. Старина Кокс сам как-нибудь выкрутится.

Клерк сурово кивнула, как командир, одобривший капитуляцию.

Лёха вышел на солнце и глубоко вдохнул тёплый воздух Сиднея.

Если жизнь решила устроить ему ещё один крюк, он хотя бы посмотрит на него на сытый желудок, принял гениальное решение Лёха.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танциятелеграфа, город Сидней, Австралия.

Музыкальный магазин Лёха обнаружил случайно. Просто шел по Сиднею, как человек, который ищет то, чего купить не может, и всё равно надеется, что судьба устанет смеяться и даст скидку.

Витрина сияла так, будто внутри продавали кусочки рая по розничной цене. На бархатной подстилке лежал аккордеон — красно-чёрный, лакированный, будто только что сошёл с корабля в порт Сиднея и сразу поступил на службу ангелам.

Табличка под ним невозмутимо сообщала

4 фунта 10 шиллингов.

Лёха посмотрел на табличку.

— Телеграмма в Париж из семи слов. — Он решил округлить сорок пенсов в пользу аккордеона. — Зато инструмент производственной деятельности.

Табличка посмотрела на Лёху.

Они оба многое поняли друг о друге.

Он вошёл внутрь — просто посмотреть.

Человек имеет право смотреть на чудо, даже если чудо имеет право не продаваться нищебродам.

Продавец был гладким, как новая обувная щётка, и смотрел на Лёху с тем участием, с каким врач смотрит на пациента, который просит пересадку сердца за три пенса.

— Интересует инструмент, сэр?

— Интересует, — честно ответил Лёха. — Но, видимо, не меня.

Продавец вежливо улыбнулся, как умеют улыбаться только люди, которым зарплату платят за то, что они видят бедность ежедневно и всё ещё сохраняют оптимизм.

— Играете?

— Иногда. Когда есть на чём.

Лёха осторожно коснулся клавиш — будто трогал женщину, с которой знаком только по фотографии.

Аккордеон ответил ему тихим, тёплым аккордом.

И мир на мгновение стал чуть менее австралийским.

Слишком аккуратно для человека, у которого в кармане звенел всего один несчастный фунт.

— Может быть, позже, — сказал Лёха.

— Хотите, изобразите что-то. Недолго только, пока хозяин на ланче. — Судьба вдруг расщедрилась и повернулась тылом от него.

Лёха нажал первую клавишу — и будто открыл дверь в комнату, где давно не был. Звук вышел осторожный, будто проверял, можно ли здесь жить. Пошла забытая мелодия, затем другая, потом ещё одна — пальцы вспоминали сами, без размышлений. Немного позже музыка свернула в сторону и пошла импровизация, смутная, но удивительно уверенная.

Закончил он «Рио-Ритой» — резво, с оттенком озорства.

Продавец стоял неподвижно, точно магазин на пару секунд перестал существовать.

Потом спохватился, споро забрал инструмент, достал из ящика маленький листок и протянул Лёхе.

— Сходите к Джеку. Бар на углу около рынка. По пятницам и выходным у него любят музыку. Он вам даст инструмент на первое время.

Продавец критически оглядел Лёхины штаны.

— И… наденьте что-нибудь поприличнее.

— Спасибо, — сказал Лёха, убирая бумажку в карман.

На улице он вздохнул. Неделя только начиналась, а пятница была где-то далеко на горизонте — желудок согласно возмутился такой трехразовой диете — пятница, суббота и воскресенье! Он, поганец есть хотел, к сожалению каждый день!

— Я же ещё и прилично и в карты играю. Сходить что ли в покер-клуб? Но тоже костюм нужен! И не с лысым же черепом.

Следующий день был полностью посвящен поиску честных способов отъема денег у населения.

Начало декабря 1938 года. Порт Джексон, окраина Сиднея, Австралия.

К вечеру Лёха был настолько уработался, что даже мышцы, о существовании которых он и не подозревал, жаловались и плакали. Вообще как-то на удивление много в такой поджаром теле оказалось мышц. Он разгружал мешки в порту, носился вместе с местными грузчиками и моряками и уже собрался было доползти в свою конуру упасть в койку, когда его бодро подхватили и совратили.

— Пойдём, Кокс! Сегодня покажем тебе настоящий Сидней! Тебе пустят в казино!

— Казино? Вы смеётесь? Они же запрещены! Да и денег у меня нет даже на грёбаный сэндвич!

— Да ладно тебе! Первый жетон бесплатный! Целый шиллинг! Платишь только за вход — всего пять пенсов. И один первый дринк — тоже за счёт заведения!

Лёха, вздохнул как человек, которого заманили в авантюру аргументом «это же бесплатно», и пошёл.

Казино оказалось убогим подвалом, раскрашенным так, будто художнику платили не за красоту, а за яркость мазков. Воздух стоял тяжёлый — смесь табачного дыма, паров алкоголя, прошедших через лужёные глотки и громких голосов, которые спорили друг с другом, судьбой и арифметикой одновременно.