Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 58

— Ты не боишься ходить одна?

— А что делать? Вы ведь господин на посту, я же не могу вас попросить меня сопроводить. — Она тихо рассмеялась, глядя на него с нарочитым, шутливым лукавством.

Тэцуро позволил себе снисходительную улыбку, разгладив пальцами короткие усы, и ответил с той же ленивой добродушностью:

— Иди, Юки, не надо меня соблазнять — я для тебя слишком перезревший фрукт.

Она хихикнула, ещё раз поклонилась и, лёгкой поступью миновав его пост, направилась в сторону тёмной, ещё не тронутой рассветом полосы леса, видневшейся шагах в пятидесяти от лагеря. Тэцуро проводил её взглядом, вздохнул и, поёжившись от накатившей утренней свежести, снова подсел ближе к почти погасшим углям, подбросив в них пару сухих веток.

Юки тем временем зашла в густой придорожный кустарник, огляделась по сторонам — сквозь редкие просветы в ветвях было видно, как Тэцуро задумчиво смотрит на разгорающийся костерок, — и, приподняв полы длинного кимоно, присела, собираясь справить нужду перед тем, как углубиться дальше в лес. Именно в этот момент где-то совсем рядом хрустнула сухая ветка, а следом мелькнула быстрая, низкая тень, скользнувшая между стволами. Сердце Юки испуганно замерло — места здесь были дикие, водились и кабаны, и лисы, хотя непрестанный шум стройки, казалось бы, давно должен был отпугнуть всякого зверя. Но то, что она увидела в следующее мгновение сквозь редкие ветви, заставило её похолодеть куда сильнее: по земле, пригнувшись и почти сливаясь с тенями, к шатру Дмитрия крались две тёмные, стремительные фигуры. Не успев до конца осознать, кто перед ней, повинуясь лишь безотчётному, животному чувству опасности, Юки резко одёрнула на себе кимоно и выскочила из зарослей, крикнув во весь голос, обращаясь к дремлющему у костра стражу:

— Тэцуро-сан! Рядом кто-то есть! Берегитесь!

Тэцуро вскинулся, ещё не до конца стряхнув с себя остатки сонного оцепенения, не успев толком понять, откуда и о чём его предупреждают, — в этот самый миг ему в горло, с глухим, коротким звуком, вошёл брошенный из темноты сюрикэн. Это была плоская, отшлифованная до блеска, сделанная из металла так называемая звезда сэмбан-сюрикэн, имеющая четыре, остро заточенных лучах — не более ладони в поперечнике, но каждое её ребро было доведено точильным камнем до бритвенной остроты, а центр утяжелён так, чтобы при броске она летела ровно, без кувырканий, точно в цель. Тэцуро не успел даже вскрикнуть — лишь схватился обеими руками за шею, силясь нащупать и вырвать глубоко засевший в горле кусок острого металла, захрипел, обливаясь хлынувшей кровью, и, сделав два неверных, качающихся шага, тяжело осел на землю у самого костра. Юки, не помня себя от ужаса, бросилась бежать в сторону шатра, крича и зовя на помощь так громко, как только позволяли лёгкие. Но добежать ей было не суждено: ещё одна тёмная фигура вынырнула будто из-под самой земли, наотмашь, без замаха, коротким и точным движением рассекла воздух коротким мечом — лезвие прошло по лицу и груди девушки глубокой, страшной раной от скулы до самого низа. Юки вскрикнула — тонко, почти по-детски, — захлебнулась хлынувшей в горло кровью и, не устояв на ногах, упала навзничь, глядя уже стекленеющими, полными предрассветного неба глазами куда-то ввысь, где меркли последние звёзды. Но её крик, короткий и страшный, всё же был услышан. Синоби ещё не успели снять всех часовых по периметру лагеря, и потому ближайший к месту происшествия самурай, вырвав из ножен катану, бросился на голос, ещё не понимая, что случилось, — и был сражён метко брошенным в него из темноты ножом, вошедшим точно между рёбер. Работавшие неподалёку с брёвнами крестьяне, заслышав крик и звон стали, начали тревожно оборачиваться, вглядываясь в сумрак в поисках источника опасности, ещё не осознавая до конца, что этот предрассветный час станет для многих из них последним в жизни.

В это самое время Дмитрий, мирно спавший в своём шатре, проснулся от постороннего шума — не столько услышав его, сколько ощутив всем существом ту особую перемену в воздухе, что предшествует беде. Поначалу он хотел не придавать этому значения и снова забыться сном, списав тревогу на обычную ночную возню лагеря, но что-то — то ли многолетний, ещё из прежней жизни выработанный инстинкт самосохранения, то ли обострившееся за эти месяцы жизни здесь чутьё — заставило его резко подняться с татами, на котором он спал, и замереть, вслушиваясь в темноту. Полог его шатра осторожно, почти беззвучно раздвинулся, но в кромешной темноте он не смог сразу разглядеть вошедшего, а тот, соответственно, тоже не сумел с первого взгляда различить сидящую фигуру Дмитрия среди смятых одеял. Зато он увидел, как в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щель полога, коротко блеснуло лезвие меча, — и мозг мгновенно, ещё до всякой сознательной мысли, распознал в этом блеске смертельную угрозу. Мгновением позже вошедший, разглядев наконец сидящую фигуру, с гортанным, хриплым выкриком метнулся вперёд, занося меч для рубящего удара сверху вниз. Дмитрий лишь чудом успел в последнюю долю секунды увернуться в сторону — лезвие с сухим треском разрубило татами в том самом месте, где он лежал мгновение назад, и прямо физически, всем телом ощутил, как совсем рядом с лицом промелькнул рассекаемый клинком поток воздуха. Дальше он действовал уже не размышляя, повинуясь чистому, животному инстинкту выживания: вскочив на ноги, бросившись вперёд, он обхватил нападавшего в стремительном захвате, не давая тому ни развернуться, ни замахнуться для нового удара, и с силой толкнул его назад, врезаясь в деревянные подпорки шатра. Хлипкое сооружение затрещало и повалилось, увлекая обоих наружу, на прохладную, влажную от росы траву. Здесь в воздухе уже стоял гомон, крики, звенела скрещивающаяся сталь.

Дмитрию удалось подняться на ноги первым — его противник на мгновение замешкался, запутавшись в упавшей ткани шатра, и тот, не теряя ни секунды, со всей яростью отчаяния впечатал голую пятку тому прямо в скрытое тканью лицо. Раздался глухой, короткий стон, и синоби на мгновение обмяк. Но с другой стороны к нему уже бежал второй нападавший — крепкий, невысокий человек, облачённый в такую же тёмную сикакэ-дзюбан, с непокрытой уже головой, — судя по всему, дзукин слетел с него в горячке короткой стычки, — обнажив короткие, коротко остриженные волосы и жёсткое, не по-крестьянски свирепое лицо. В руке он держал занесённый над головой прямой короткий меч, готовясь нанести удар с разбега. Дмитрий был безоружен, и потому