На задворках Империи - Мария Самтенко Страница 51

рода Черкасских, а если княгиню это не устраивает, пускай идет в суд. Это было вечером, а ночью я сходил в гараж. Электрички тогда еще не ходили, железную дорогу построили позже. Я думал, что, если машина не заведется, брат или передумает, или станет искать другой транспорт. Княгиня за это время успеет сходить к нотариусу и отозвать согласие. Даже если она не успеет добраться до Геральдической палаты и сообщить туда, что она против, у нее будут шансы в суде. Но получилось так, что Коля поехал и разбился. Я не разбираюсь в автомобилях и даже не смогу сказать, что сделал тогда, десять лет назад. Но помню, я все ждал, что это тоже вскроется и меня арестуют. Но не вскрылось – машина слетела с горы и загорелась, ее разрезали на куски, чтобы достать тело. И насчет отца Никона ты тоже права… почти. Я толкнул его, он ударился головой об эту… постройку. Выход вентиляционной шахты от подземной галереи, ведущей к сероводородному источнику. Я подумал, что он погиб, пришел в ужас. Решил, что выиграю время, если спрячу тело в эту постройку. Я не знал, что отец Никон еще жив! Он погиб, надышавшись сероводородом, позже, когда у меня уже было алиби. Княгиню я не убивал. Я даже подумал, что ее убил кто-то другой, кто-то, кто хотел наказать меня, но вскрытие не показало ничего подозрительного. А насчет отца Михаила я уже все рассказал. Вот так, Ольга. Ты знаешь правду, но что-то радости от нее нет, не так ли?

– Никакой, дядя. А что насчет…

Я хочу спросить насчет меня и отца Гавриила, но Реметов перебивает:

– А где, кстати, Марфа и Слава? Они не дома? Ты не оставила их подслушивать?

Качаю головой: нет. Стараниями Елисея Ивановича кормилица и брат отправлены в гости к Марфушиной подруге.

– Хорошо. Марфа – дура, а Славик еще ребенок. Я не хочу, чтобы они постра...

Елисей Иванович понимает что-то первым: вскакивает с табуретки, выхватывает оружие из кобуры. Но Реметов уже открывает кухонный шкафчик, смахивает на пол бутылки с лампадным маслом, и полицейский невольно отшатывается. Выстрел уходит в молоко, Реметов снова кидается к шкафу, хватает что-то еще, скрывается за шкафом…

– Нет, не стреляйте! – это светлость. – Это опас…

– Выходите! – кричу я. – Он хочет все тут поджечь! Как…

Как тогда, в церкви: плеснуть горючее, зажечь огонь и раздуть даром ветра. Но зачем? Чтобы убить меня? Потому что та, старая Ольга, тоже начала о чем-то догадываться, особенно после того, как всплыла история с помолвкой? Поэтому и сбежала? А отец Гавриил не выдал ее и получил удар ножом?..

Думать некогда: надо действовать. Елисей Иванович бросается в коридор; а я мысленно тянусь к воде в раковине – но мощный порыв ветра расшвыривает нас по кухне.

И пол, облитый лампадным маслом, вспыхивает – словно это не масло, а керосин.

Глава 50

Вокруг огонь. Деревянная кухня вспыхнула, и я снова тянусь к воде в раковине. Вода откликается, рвется из труб фонтаном, но огня уже слишком много, и с ним тяжело совладать.

Ветер рвется из коридора, сносит дверь с петель, раздувает пламя.

Выстрелы, крики. Я узнаю голос Елисея Ивановича.

Реметов молчит.

Молчит – но бросает на нас все новые и новые порывы ветра. Раздувает пламя, рассеивает воду, упрямо сражается с Елисеем Ивановичем, не давая толком прицелиться.

Светлость? Тоже в коридоре и тоже с оружием, но порыв ветра вырывает оружие из рук, отбрасывает его самого в огонь, и я заставляю воду поменять направление и окутать его, не дать обжечь.

Но главная забота – это Реметов, и плевать уже, что усадьба горит. Тяну воду из труб, выбегаю в коридор с водяным щитом и…

Все пылает, все, потолок и стены, и уже не слышны выстрелы, и только Елисей Иванович упрямо идет вперед, вырывая метры у воздушного потока. Моя вода летит наперерез, но поток воздуха слишком мощный, и водный поток рассеивается. Я понимаю, что промокла насквозь, и Елисей Иванович со светлостью тоже.

А Реметов там, впереди, в эпицентре вихря, и кто знает, насколько хватит его дара. Вот-вот начнут рушиться балки, и вода из водопровода идет так медленно, и ее так мало, что не успеть, не…

– Отходим! – кричит Елисей Иванович. – Он хочет похоронить нас тут!..

Впереди вихрь, так что назад только через горящую кухню. Мы отступаем… но ветер меняет направление и тянет к себе.

Отлично! Я бросаю туда кое-как собранный водяной вихрь, и вода перемешивается с ветром, становится штормом, сбивает Реметова с ног. Ответный шквал воздуха летит в мою сторону, подхватывает и я лечу в горящую стену. Водный щит в последний миг смягчает удар и бережет от огня, но от удара в глазах на секунду темнеет и…

Хлопок, воздушный вихрь взрывается кровью и опадает. Реметов падает навзничь, хватаясь за плечо, ткань рубашки пропитывается кровью. Елисей Иванович бросается к нему, но я не вижу у полицейского оружия – он, кажется, потратил патроны раньше.

Точно, это же светлость, он говорил, что на дуэлях предпочитает стреляться…

– Ольга!

Светлость оказывается рядом со мной, протягивает руку. Цепляюсь за его пальцы, встаю – шатает, но идти можно. Кухни уже нет, там стена огня, а вперед Елисей Иванович волочет раненого Реметова, и надо за ними.

Усадьба горит, и без воздушного потока все заволакивает дымом. Тянусь к воде, но водопровод на кухне, а там уже только огонь. Мне не найти воду, не добраться, не докричаться. Слишком мало!

Чужие пальцы впиваются мне в плечо – светлость тащит к выходу. Затянутый огнем и дымом коридор кажется бесконечным. Нет, не надо меня держать, я не падаю и могу идти сама. Освободиться от чужой хватки легко. Вот только…

Где Реметов? Где Елисей Иванович?!

Никого нет – везде только дым и огонь. Не дает вдохнуть, слепит глаза.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь, чтобы найти товарищей: вернуться, забрать их, не бросать в огне.

Силы покидают, мой крик обрывается кашлем.

...всюду дым и огонь, дверь закрыта, я не могу дышать, святой отец на полу, мертвый, не могу дышать, впереди дым, дым и огонь, помоги…

Но когда я уже почти падаю, жар вдруг сменяется острой прохладой. Замерзшие капли дыма падают вниз, разбиваясь об пол, как елочные игрушки. И я вдыхаю воздух, хрустящий от мороза.

Перед глазами уже нет мутной