Игрок - Дмитрий Шимохин Страница 5

Кадет рядом со Звягинцевым хохотнул в плечо. Кто-то за спиной хмыкнул. Сам Звягинцев чуть скривил губы — то ли в улыбке, то ли в сторону Граве.

— По двадцать пять, — кивнул я. — Только, господа, наперед: с моим умом промахнешься — без штанов выйдешь. А штаны казенные, мне их вечером сдавать.

Лиза за пальмой прыснула в веер.

Я несмело выудил из кармана двадцать пять рублей. Положил, чуть помяв пальцами, как кладут чужие деньги те, кому они редко попадают в руки. Граве усмехнулся.

Каждый из четверых отложил перед собой по двадцать пять. Граве — небрежно, не считая. Круглощекий — с легким щелчком. Третий — молча.

Седой обвел стол взглядом и кивнул.

— Господа выбирают карту.

Я взял семерку. Положил перед собой.

Граве выбрал валета. Круглощекий — десятку. Третий — даму.

— Куш на месте, господа?

Кивки.

Банкомет заметал — мягко, парами, с тихим шорохом по сукну. Налево. Направо. Налево.

Семерка моя легла налево.

— Дана, — развел руками банкомет.

Валет Граве — направо. Бита.

Десятка круглощекого — налево. Бита.

Дама третьего — направо. Бита.

— Везет же сиротке-то, — благодушно протянул кто-то из стариков, наблюдавших со стороны.

Круглощекий хмыкнул. Граве дернул челюстью, отслюнил из стопки следующие двадцать пять и шлепнул на сукно.

— Еще, — буркнул он.

«Завелся. Хорошо. Заводись, кадет».

Я не угадывал. Я считал.

Каждую карту, что банкомет вынимал и клал на сукно, я держал в голове. Масть, цифру, очередность. На Сходненской был катран — я туда полгода ходил. Сначала сидел в углу, тянул пиво и запоминал, как работают каталы: кто метит колоду ногтем, кто гнет, кто просто считает лучше всех за столом. Заодно и парочке фокусов выучился — там Семен Андреич, дядя Сема, охотно показывал тем, кто умел молчать, и за совсем смешные деньги.

Седой метал чисто. Идеально чисто — ни вольта, ни подрезки, ни заломанного уголка. Честнее некуда.

«Значит, шулерит не картой. Усыпит, раскачает, доведет стол до куража — а там лохи сами себя обчистят. Жадность вернее любой крапленой колоды. Класс, дед».

Второй кон.

Я положил на короля. Граве — на туза. Круглощекий — на валета. Третий снова на даму.

Талия пошла.

Король мой — направо. Бита.

Туз Граве — направо. Бита.

Валет круглощекого — направо. Бита.

Дама третьего — налево. Дана.

— О, и я в плюсе, — заметил третий, чуть подался вперед, забрал.

Граве потемнел лицом. Уже пятьдесят рублей.

«Раздражение пошло. Жадность за ним. Хорошо».

— Не повезло, господа, — сочувственно вздохнул седой и кивнул мне с теплой улыбкой. — А вы, юноша, не унывайте. Сами не понимаете, какая удача с вами рядом ходит.

«Точи, дед. Точи».

Я медленно отвел взгляд в сторону. Зевнул в кулак — будто заскучал.

Третий кон.

Я положил на даму. Граве — снова на туза, упрямо. Круглощекий — на короля. А дружок их — на десятку.

Талия пошла. Карты ложились мягко, парами.

Дама моя не вышла вовсе — кон закрылся раньше. Деньги вернулись.

Туз Граве — направо. Бита.

— Черт! — вырвалось у него негромко. Звягинцев за спиной едва заметно ухмыльнулся.

Король круглощекого — налево. Дана.

Десятка дружка их — направо. Бита.

— Везуч же я, как утопленник в полынье, — горестно протянул я. — Туда не туда. Хоть бы кто из дам пожалел сироту.

Круглощекий заржал в открытую. Лиза и девчата в стороне прыснули.

«Смейся. Половина колоды ушла. Счет у меня твердый».

Игра шла, к столу подтягивался народ.

— Гляди, приютский фартит, — шепнул кадетик соседу.

— Ничего. Седой его сейчас разует.

Следом не спеша подтянулись пажи. Шли вальяжно, будто делали залу одолжение самим своим приближением. Встали особняком от кадетов и оглядели стол так, словно им под нос сунули что-то с душком.

— Кадеты, как водится, чуют азарт раньше пороха, — обронил один паж, тонкий, с надменно вздернутой губой. Негромко. Но ровно так, чтобы услышали.

Кадет подле Звягинцева побагровел.

— Зато мы порох нюхаем, а не нюхательную соль, — огрызнулся он.

Пажи лениво переглянулись. Кадеты ощетинились. Старая, въевшаяся в кость грызня: белая кость глядит сверху вниз, кость попроще исходит злобой снизу вверх. Друг друга на дух не выносили, и приютский за столом сроднил их разве что на минуту — балаган для обоих.

«Грызутся. Полезно знать».

А по краю кольца зашелестели барышни. Веера, перешептывания, цепкие быстрые взгляды. Смотрели не на карты — оценивали. Всех. Как на скотном торгу.

— … хорош собою, что и говорить, — донеслось вполголоса. — Только поместье заложено. Папенька сказывал — за ним одни долги да эполеты.

— А этот, бородатый?

— Граве? Полно. Львовичи третий год в Петербурге, а спеси на удельных князей.

«Вот так. У них и красавчик — товар с ценником. Заложен, перезаложен, уценен. Барышни своих кавалеров знают до векселя. Жуть».

И тут же раздался ее голос. Лиза. Протиснулась почти к самому сукну, прижала веер к губам:

— Играет, смотрит, как генерал на плацу… ах, душенька, это упоительно. Как он показывает зубки.

На долю секунды наши глаза встретились. Она вспыхнула — не смущением, восторгом зрительницы у клетки. И отвернулась к подруге, что-то жарко зашептав.

Воздух загустел. Духи, пудра, воск, пот, дыхание полусотни тел разом. Воротник вдавился в горло.

«Душно».

И накатило — резко.

«Лучше бы драка. В драке все просто: вот враг, вот свои, бей и не думай. Лучше бы я сейчас по льду Обводного бежал, с волокушами. Мороз в рожу, наст под полозьями скрипит. Там все честно. Там я знаю, кто я».

А тут?

Я обвел их одним взглядом — кадетов, пажей, барышень, стариков. Шепчущихся, улыбающихся, прицельно оценивающих.

«Свой среди чужих», — мелькнуло.

Но мысль я поспешно загнал глубоко в подсознание. Не сейчас.

Вновь прошел кон, мы с Граве проиграли, и я вернулся к своим.

Он приподнялся, было видно, что ему требуется выместить злость, и тут, конечно, я. Бедный сиротка. В прошлый раз вывернулся, а сейчас?

— А вы вообще как предпочитаете играть, господин Тропарев? По-крупному слабо? Или в приюте крупнее семишника не видали?

Зал притих, ожидая, как я вывернусь.

Я посмотрел на Граве с теплой, благодарной улыбкой.

— А вы, господин Граве, как в самую душу глядите.

Уголки его губ дрогнули — он не сразу понял, в какую сторону я свернул.

—