Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван Страница 5

Нечаев тяжело, с присвистом дышал. Я видел, как под его серой кожей ходуном ходят желваки, как в его водянистых глазах борется профессиональная подозрительность следователя и парализующий, животный страх маленького винтика безжалостной системы. Он лихорадочно анализировал. Моя легенда была слишком безумной, слишком масштабной, чтобы быть просто враньем загнанного в угол проворовавшегося вора. Обычный мент сейчас бы валялся у него в ногах, рыдал, клялся здоровьем матери и умолял не губить жизнь.

А я стоял над ним, идеально одетый, абсолютно спокойный, и угрожал ему гневом двух самых могущественных людей в огромной империи. К тому же, Нечаев отлично знал мои вводные: прямые контакты с Шафировым (бывшим офицером ГРУ с огромными связями), недавняя командировка в Москву, где я крутился в самом министерстве, триумфальное устранение Цепилова, стрельба в метро. Для обычного старлея я был слишком нестандартной, слишком зубастой и токсичной фигурой. Мои слова идеально ложились на мой послужной список.

Оперативник Слава, все еще стоящий в дверях со смертоносным свертком в руках, неуверенно переступил с ноги на ногу. Бумага в его руках тихо зашуршала.

— Товарищ полковник? — хрипло, с пробивающимися нотками паники спросил он, покосившись на сверток, который внезапно показался ему радиоактивным. — Что нам делать? В протокол вносить?

Я не дал Нечаеву ни миллисекунды времени на сомнения.

— Дайте мне доступ к спецсвязи. Немедленно, — я властно, требовательно протянул руку, словно ожидал, что мне прямо сейчас вложат в ладонь трубку кремлевской вертушки. — Я требую связаться с моим куратором из Главного управления МВД. Если вы сейчас же не оформите протокол об отсутствии изъятых вещей и не покинете помещение, вся ответственность за срыв операции «Капкан» ляжет лично на вас. Ваша фамилия будет первой в расстрельном рапорте Щелокова. Решайте, Юрий Владимирович. Вы следователь государственной безопасности или пушечное мясо для ваших коррумпированных начальников?

Это был блеф на грани фола. Русская рулетка, где я поставил все свои фишки на зеро. Я смотрел на Нечаева, не моргая, удерживая его взгляд, транслируя абсолютную, подавляющую власть и уверенность в своей правоте.

Следователь КГБ медленно, словно преодолевая невыносимую физическую боль, оторвал взгляд от моего лица. Он посмотрел на Алину, сжавшуюся в кресле, затем перевел тяжелый взгляд на своего оперативника с пакетом.

Риск был слишком велик. Неоправданно велик. Если я вру — он упустит доказательства и получит выговор за мягкотелость. Но если я говорю правду (а в ведомственных войнах бывало и не такое), и он сейчас своими руками влезет в личную операцию Министра МВД Щелокова, то его просто сотрут в лагерную пыль. В беспощадных аппаратных войнах таких пешек, как Нечаев, пускали в расход не задумываясь, перемалывая их судьбы ради красивого отчета. И он, как опытный следователь системы, это прекрасно знал. Система учит перестраховываться. Система учит не лезть под каток.

— Слава, — голос Нечаева дрогнул, потеряв всю свою чекистскую надменность и лоск. Он сглотнул вязкую слюну и прочистил горло. — Положи пакет на место. Немедленно.

— Но, Юрий Владимирович... как же так? У нас же ордер... — попытался было возразить молодой оперативник, не понимая игры высших сфер.

— Я сказал, положи на место! И ничего там не трогай! — рявкнул Нечаев, внезапно срываясь на визг. Паника все-таки прорвалась наружу. — Опечатай комнату! Живо!

Слава побледнел, резко развернулся на каблуках, едва не выронив сверток, и скрылся в разгромленной спальне.

Нечаев тяжело, опираясь руками о колени, поднялся с дивана. Он больше не выглядел как хозяин положения, как вершитель судеб. Его строгий серый костюм внезапно показался помятым, а лицо резко осунулось и постарело на десяток лет. Он подошел ко мне почти вплотную. От него отчетливо пахло дешевыми сигаретами без фильтра, страхом и холодным потом.

— Ты играешь в очень опасные игры, Чапыра, — тихо, одними губами, чтобы не слышали его подчиненные и понятые в коридоре, процедил он мне прямо в лицо. В его глазах плескалась бессильная ярость. — Если это блеф... если ты мне сейчас наврал... я лично вышибу из тебя мозги в подвале Управления. Я тебя на куски порежу.

— Вы только что спасли свою карьеру и свою жизнь, Нечаев. Можете не благодарить, — я ответил ему столь же тихим, ледяным шепотом, не отступая ни на миллиметр. — А теперь очистите мою квартиру. У моей жены был очень тяжелый день, а мы не успели отпраздновать свадьбу.

Нечаев скрипнул зубами так громко, что это было отчетливо слышно в тишине комнаты. Он резко развернулся, едва не задев меня плечом.

— Сворачиваемся! — хрипло скомандовал он своим топтунам. — Понятых на выход. Спальню опечатать сургучом. Мы уходим.

Они собирались быстро, суетливо, уже без той показной медлительности и хозяйской уверенности, с которой вламывались сюда час назад, выламывая замки. Понятые — сонные, напуганные соседи с первого этажа, выдернутые из постелей — пугливо жались к стенам в прихожей, спеша выскользнуть за дверь от греха подальше. Никто не хотел быть свидетелем того, как КГБ дает заднюю перед милицией.

Спустя две томительные минуты в коридоре сухо щелкнул замок. Тяжелая, обитая дерматином входная дверь захлопнулась, отрезая нас от лестничной клетки.

Я стоял посреди гостиной как изваяние еще секунд тридцать, вслушиваясь в удаляющиеся по бетонным ступеням тяжелые, торопливые шаги. И только когда внизу, на первом этаже, гулко хлопнула подъездная дверь, а следом за окном взревел форсированный мотор отъезжающей чекистской «Волги», колоссальное напряжение, державшее мои мышцы подобно стальным корабельным тросам, наконец-то отпустило.

Я шумно, со свистом выдохнул воздух, который, казалось, не обновлялся в легких целую вечность. Ноги вдруг стали ватными, словно из них выкачали все кости. Колени предательски дрогнули, и я буквально рухнул, мешком осев на тот самый диван, где только что сидел следователь КГБ. Сердце колотилось в грудной клетке с такой сумасшедшей силой, что, казалось, сейчас проломит ребра и вырвется наружу. Белоснежная рубашка под пиджаком насквозь промокла от ледяного пота, прилипнув к лопаткам. Пальцы мелко, противно подрагивали, и я поспешно сцепил их в замок, чтобы скрыть эту слабость.

Я только что прошел по самому острию лезвия бритвы над бездонной пропастью. Один неверный взгляд, одна неуверенная интонация, одна секундная заминка — и мы бы уже ехали в черном «воронке» прямиком на Лубянку. А там — подвалы, допросы с пристрастием и гарантированная пуля в затылок.

В комнате повисла тяжелая, звенящая, как натянутая струна, тишина. С пола на меня