Харчевня «Три таракана». История основания вольного города - Юлия Арниева Страница 5

А Сорен остался снаружи.

Он стоял в дверном проёме, освещённый последними отблесками закатного неба, и выглядел как человек, которого не пустили на порог собственного дома. Руки сложены за спиной, плечи чуть опущены — поза вроде бы официальная, но в ней сквозило что-то неуловимо неловкое.

Солдаты замерли посреди холла, не зная, куда девать принесённое, и вопросительно уставились на своего командира. Тот молча перевёл взгляд на меня.

— Куда складывать? — спросил один из них.

— Сюда, — я махнула рукой. — В холл. Пока оставьте здесь, потом разберём.

Они с облегчением свалили ношу и отступили к двери, явно мечтая поскорее убраться из этого пыльного, тёмного, неприветливого места.

— Проверь, что там, — сказал Сорен, обращаясь ко мне. — Посмотри, может, чего-то не хватает. Завтра пришлю всё, что нужно.

— Погоди, — я подняла руку. — Ты сказал, башня не пускает магов. Но Лукас — огневик. Он прошёл спокойно, без всяких проблем.

— Вижу, — кивнул Сорен.

— И как это объяснить?

Пауза. Я видела, как дрогнул мускул на его скуле.

— Никак, — сказал он наконец, и было слышно, что это признание даётся ему нелегко. — Я не знаю, почему мальчик прошёл. Никто не знает, как работает защита этой башни. Знания давно утеряны.

— Хм… а кто её строил? Когда?

— Её называют Башней Мастера, — Сорен пожал плечами, и этот жест был каким-то непривычно человечным для него, лишённым обычной чопорности. — Почему так называют — никто уже не помнит. Может, здесь и правда когда-то жил какой-то мастер. А может, это просто название, давно потерявшее смысл.

— А почему она меня впустила? Я пусть и техномаг, но маг же, — не отступала я.

— Ещё один вопрос без ответа.

Тара негромко фыркнула из своего угла, но весьма выразительно:

— Много же ты знаешь, инквизитор.

— Я знаю факты, — отрезал Сорен, и в его голосе мелькнули привычные стальные нотки. — Башня не пропускает магов-стихийников, пропускает только людей без магического дара. Это проверено десятками людей за много лет. Башня давно пустует, сколько именно, в архивах данные расходятся. Остальное — догадки и домыслы, а я ими не занимаюсь.

— Ладно, потом с этим разберемся, — пробормотала я, подошла к ближайшей корзине и откинула крышку. Густой, сытный запах ударил в нос, такой, от которого сводит желудок и кружится голова у голодного человека.

Сверху лежал хлеб — три круглые буханки, и когда я взяла одну в руки, она оказалась ещё тёплой, только из печи. Корочка золотистая, потрескавшаяся в нескольких местах, и сквозь трещины виднелся пористый мякиш. Буханка была тяжёлой, упругой, она пружинила под пальцами, как живое существо. Я поднесла её к лицу и вдохнула: дрожжи, поджаристая корка, и что-то сладковатое, может быть, капля мёда в тесте.

Под хлебом обнаружилась полголовы сыра, завёрнутая в промасленную ткань. Жёлтый, с крупными дырочками, он пах так остро и резко, что защипало в носу. Выдержанный, месяцев шесть, не меньше, я знала такой сорт, его делали в предгорьях, и в Торжище он стоил немалых денег.

Дальше шли колбасы — три тёмных круга в белёсом налёте благородной плесени. Я провела пальцем по шершавой оболочке и сразу поняла, что это за сорт, такие коптят неделями над яблоневыми опилками в маленьких коптильнях, и каждое колечко стоит как дневной заработок хорошего ремесленника.

— Смотрите, что тут! — Лукас сунул обе руки в соседнюю корзину и вытащил глиняный горшок с деревянной крышкой, запечатанной воском. — Это что?

Я отковырнула восковую печать и приподняла крышку. Мёд янтарный, густой, он потянулся за крышкой длинной золотистой нитью. Запахло сразу всем летом: луговыми травами, нагретыми солнцем цветами, тёплым пчелиным воском.

— Мёд, — выдохнул Лукас с таким благоговением, словно увидел сокровища гномьих королей.

Мы с Тарой принялись вытаскивать припасы, а Лукас крутился рядом, заглядывая в каждую корзину и каждый тюк с нетерпением голодного щенка.

Копчёная грудинка оказалась плотной, увесистой, с толстой золотистой шкуркой и розовыми прожилками мяса внутри. Кусок солёного сала в тряпице пах чесноком и тмином. Связка чеснока — головки крупные, тугие, шелуха похрустывала и осыпалась под пальцами. Горшочек с топлёным маслом был ещё чуть тёплым, а масло внутри желтоватое, пахнущее сливками.

В отдельной корзине лежали свечи, не дешёвые сальные, а настоящие восковые, связанные бечёвкой по десять штук. Они пахли мёдом и немного прополисом. Рядом с ними две масляные лампы с медными ручками, тяжёлые и добротные, и огниво в кожаном чехле, потёртом от частого использования.

— А это вообще праздник, — хмыкнула Тара, вытаскивая из корзины три куска мыла. Она поднесла один к носу и принюхалась. — Хвоя. И дёготь. Хорошее мыло, настоящее, не та дрянь, которую продают на рынках.

Мыло было тёмное, почти чёрное, с вкраплениями каких-то трав и шершавое на ощупь. От него тянуло лесом после дождя, баней, чистотой.

В той же корзине нашлись тряпки для уборки — грубый небелёный лён, пахнущий щёлоком. Метла с жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, новенькая, ещё не разлохмаченная работой. Два деревянных ведра с медными ободами, я постучала по дну согнутым пальцем, и звук вышел звонкий, чистый, без трещин.

Тюки мы развязывали вдвоём. Верёвки были затянуты на совесть, тугие, просмолённые, пришлось поддевать их ножом. Когда ткань разошлась, я увидела матрасы — три штуки, в полосатых чехлах, набитые так плотно и туго, что еле гнулись. Я сжала край и почувствовала, как внутри хрустнул конский волос, а в нос ударил терпкий и горьковатый запах лаванды, напоминающий о бабушкиных сундуках из той, первой жизни.

— Мягкий! — Лукас уже забрался на один из матрасов и прыгал на нём, поднимая облачка пыли. — Мей, смотри, какой мягкий! И пахнет!

Одеяла под матрасами были тяжёлыми, простёганными ровными квадратами, и когда я развернула одно из них, сразу почувствовала, какое оно тёплое даже на ощупь. Настоящая шерсть, не хлопок и не лён, такие одеяла грели в самые лютые морозы. Подушки во льняных наволочках, набитые гусиным пером, пружинили под рукой и тихонько шуршали. Стопка простыней пахла свежестью, ветром, верёвкой, на которой их сушили.

В отдельном свёртке обнаружилась посуда, переложенная соломой: глиняные миски, кружки, тарелки без росписи, но толстостенные и крепкие. Ложки, пара ножей с костяными ручками. Черпак с длинной потемневшей ручкой.

И наконец связки дров и корзина с растопкой. Поленья были сухие, выдержанные, они стукались друг о друга