Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль Страница 49

Посреди двора, в тумане, недвижно стояла вся ватага. На каждом — добрая кольчуга да шлем, из тех, что мы взяли с касимова добра. А поверх брони — плащи до самых пят, из грубой чёрной овчины. Лица тоже были укрыты по самые глаза чёрными тряпицами.

В белом молоке тумана они казались не людьми. Чёрные, безликие, недвижные — будто нечисть выступила из мглы, будто сам Чернобог прислал своих слуг за душами. Толпа глядела на них и не дышала, а многие украдкой сложили пальцы в оберег.

Я стоял чуть в стороне, у крыльца, глядел на всё это и, чего греха таить, был доволен.

Сработало ровно как задумал.

Вчерашний день я помнил как один долгий торг.

С боярами вышло быстро. Я выложил им роспись — и они схватились за сердце. Гордята побагровел, румяный застонал, даже сонный поморщился. Только четвертый хмыкнул и просто кивнул. Прорва серебра, целое состояние. Заупрямились было, заторговались с нами. Дорого, мол, не потянем, обнаглел ты, наймит, вконец.

Я не стал уламывать. Свернул бересту, поднялся.

— Прошу один раз, — сказал я им. — Не дадите — наймусь к другим людям, и дело с концом. А вы сидите да ждите, покуда Глеб реку наглухо перекроет и вытрясет из вас не роспись мою, а всё, что нажили. Бывайте.

И пошёл к двери.

Дальше порога я дойти не успел. Жадность в них поборолась со страхом недолго — страх победил, потому что нож у горла мотивирует лучше доводов разума. Кликнули обратно и дали всё что нужно до последней меры зерна. И селитру у Грека вписали, по хорошей цене, — а я и глазом не моргнул.

А как ударили по рукам, велел я на боярское же серебро скупить по торгу чёрную овчину. Мужики, когда я растолковал зачем, только рты пораскрывали.

— Кормчий, ты в уме? — Клещ вертел в руках косматую шкуру, будто дохлую кошку. — Мы в доброй броне ходим, в кольчугах. На кой-нам эти саваны чёрные? Что мы, за нового бога радеть собрались? Аль на похороны?

— На похороны, — сказал я. — На Глебовы. — И оглядел их. — Броня, Клещ, — она для тела, чтоб не проткнули. А чёрное одеяние — оно для чужой души. Мы теперь не лесные тати, за которыми стража с дубьём гоняется. Мы — Чёрная гридь. Нас должны знать и союзники и враги. Репутация, Клещ, именно так и появляется. Надо, чтоб враг, едва нас завидев, уже в портки наложил. Чтоб дрожал от одного нашего вида, пока мы его и пальцем не тронули. Полдела — это железо. А еще полдела — страх посеять.

Мужики поворчали, но послушались и вот теперь, глядя на побелевшую, онемевшую толпу, я видел, что не зря их заставил. Страх работал и работал безотказно.

Голытьба стояла ни жива ни мертва, глазея на чёрных безликих демонов, и всякий, кто ещё минуту назад лез по головам за тёплым местом, теперь думал, кажется, одно: а не бежать ли, пока цел.

Пора было начинать.

Тишину разорвал голос Волка.

— В очередь становись! — рявкнул он так, что задние вздрогнули. — По одному! Кто лезет без череду — пойдёт за ворота и обратно не войдёт! Живо!

Ватага качнулась, и двинулась вперёд. Безликие чёрные фигуры пошли на толпу и голытьба подалась назад, засуетилась, принялась выстраиваться в неровную колонну. Пара самых нахрапистых сунулась было вперёд без очереди — их выдернули за шиворот да отпихнули в самый хвост. Толпа усвоила быстро. Через малое время двор перерезала длинная кишка из оборванцев, что тянулась от крыльца до самых ворот и терялась в тумане.

У крыльца сел Волк. По одну руку от него — Лыко, по другую — Брага. Стол выносить не стали, обошлись лавкой. Лыко оглядел первого в очереди — испитого мужичонку, что переминался с ноги на ногу, — и ткнул пальцем:

— Подь сюда.

Мужичонка подошёл, сдёрнул шапку.

— Кем был, покуда в грязь не сел? — спросил Лыко без всякого вступления.

— Дык… это… — Мужичонка замялся. — Всяко было. Тут подсобишь, там поднесёшь…

— Ремесло знаешь какое? Топор держал? Весло тянул?

— Топор-то… держал, а как же. Дрова колол, было дело…

Лыко поглядел на его руки. Руки мелко, противно ходили ходуном, как у всякого, кто заливает нутро который год.

— Пьёшь, — сказал Лыко как припечатал.

— Дак кто ж нынче не пьёт, — заюлил мужичонка. — По малости, для сугреву…

— За ворота, — обронил Волк.

— Дядька, да я ж…

— За ворота. — Волк не повысил голоса.

Мужичонку увели. Он оглядывался, канючил, а его вели, и через миг он сгинул в тумане. Очередь угрюмо наблюдала, и всякий, у кого руки тряслись, потихоньку начал бочком выбираться из строя да утекать, не дожидаясь позора.

Оно и к лучшему. Сами себя отсеивали.

— Следующий, — сказал Лыко.

Медленно, дотошно, мужик за мужиком дело пошло.

Лыко с Волком спрашивали одно и то же, а сами глядели на человека. На руки — тряские аль твёрдые. На глаза — прямые или бегают. Тех, у кого взгляд метался по сторонам, ощупывал чужие пояса да приглядывался, где что плохо лежит, — таких заворачивали сразу. Щипачей, воришек, скользких. Топор им дай — они его же и продадут при первом случае, а в бою ударят в спину.

— Кем был? — спрашивал Лыко очередного, широкоплечего, со сломанным носом.

— Кузнецом, — угрюмо буркнул тот. — Свой горн держал, в Заречье.

— А теперь чего?

— А теперь ничего. — Кузнец сплюнул. — Погорел. Изба, кузня — всё огнём взяло. Влез в долг к Лобану, отстроиться. А тот содрал три шкуры, я и не выдюжил. Забрал он всё за долги. Пустил по миру. — Он поднял тяжёлый взгляд, и в глазах его стояла чёрная, застоялая злоба. — Семья у меня. Ходил вот, милостыню просил и в найме подрабатывал. Кузнец, а христарадничал, как пёс подзаборный.

Лыко переглянулся с Волком.

— Лобана, стало быть, любишь, — усмехнулся Волк.

— Придушил бы, — просто сказал кузнец.

— Берём, — сказал Лыко, не раздумывая. — Ступай вон туда, к нашим. Кузнец нам знаешь как сгодится.

Кузнец пошёл, куда указали, — а плечи у него как-то расправились, будто с них сняли тяжёлый груз.

Вот таких и брали. Тех, в ком осталась злоба. У кого этот город — да Лобан, да судьба-злодейка — отняли всё и вышвырнули за ненадобностью. Такой человек цепляется за первую руку, что его подберёт, и держится за неё насмерть. Ему не за честь воевать и строить. Ему бы поквитаться. Злоба да умелые руки — из этого воин и пахарь лепится вернее, чем из сытой