«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев Страница 47

Он не хотел ещё раз прилететь один.

Я показал кулак в третий раз.

Потом указал на бомбардировщики.

И резко рубанул ладонью.

Приказ.

Хори замер.

Его самолёт качнулся.

Я почувствовал, как лицо Канно само принимает знакомое выражение — злое, почти яростное. Так проще было заставить другого выполнить необходимое. Люди легче уходят, когда думают, что командир сердится. Благодарность удержала бы их рядом.

Хори наконец отвернул.

Сначала медленно.

Потом добавил газ, поднял нос и пошёл вверх, к остальным.

Перед тем как его кабина скрылась за крылом, он ещё раз посмотрел на меня.

Злость отпустила лицо Канно.

Всего на мгновение.

Я не улыбнулся.

Но Хори, возможно, увидел то, что должен был увидеть.

Ты всё сделал правильно.

Теперь уходи.

Его самолёт набрал высоту и растворился среди других машин.

Я остался один.

Вот тогда стало по-настоящему страшно.

Пока рядом находился ведомый, часть сознания была занята им. Надо было прогнать, убедиться, что ушёл, не допустить его гибели.

Теперь между мною и морем не осталось никого.

Я выровнял самолёт.

Правое крыло дрожало. Машину постоянно тянуло вниз и вправо. Приходилось держать ручку с усилием. Нога давила на педаль, компенсируя разворот. От напряжения начала неметь рука.

Двигатель сохранял обороты.

Температура пока оставалась допустимой.

Давление масла не падало.

Топливо было.

Главная опасность находилась не в моторе.

Крыло.

Я осторожно уменьшил скорость.

Дрожь стала сильнее.

Вернул газ.

На большей скорости поток прижимал повреждённую обшивку, но нагрузка на конструкцию возрастала. На меньшей начинался срыв, и правое крыло проваливалось первым.

У меня оставался узкий коридор между разрушением и потерей управления.

На исправной машине Канно чувствовал такой коридор раньше, чем стрелки приборов успевали его показать.

Но это была не его обычная машина.

Номер ноль один отвечал иначе.

Чуть запаздывал по крену.

Иначе вибрировал на высоких оборотах.

Ручка имела собственную тяжесть.

Я получал навыки Канно вместе с телом, но не становился им полностью. В Бресте автомат можно было проверить движением затвора. В танке — посмотреть на приборы, услышать двигатель, спросить механика.

Здесь ошибка длилась меньше секунды.

И исправлять её приходилось до того, как понял, что ошибся.

Вверху мелькнули точки.

Я вскинул голову.

Солнце мешало рассмотреть.

Точки могли быть своими.

Могли быть американскими истребителями.

Свидетельство о том, кто именно атаковал Канно в последние минуты, когда-нибудь запишут люди, которые не сидели в этой кабине. Они нанесут стрелки на карту, укажут высоту, число самолётов и причину гибели.

Но я не видел шести «Мустангов».

Не видел и чистого пустого неба.

Я видел блеск.

Движение.

Тени, исчезавшие в солнце.

Этого было достаточно, чтобы не считать себя в безопасности.

Я развернулся к северу.

Осторожно, почти без крена.

Самолёт ответил тяжёлым провалом правой плоскости. Ручка ударила в ладонь. Я выровнял машину и больше не пытался разворачиваться быстро.

Кюсю находился далеко.

Но шанс дотянуть существовал.

Небольшой.

Не нулевой.

Я не собирался таранить бомбардировщик.

Не собирался искать последнего противника, чтобы умереть красиво.

Канно мог желать боя каждой мышцей. При виде американской машины в нём поднималась почти физическая ярость — не ненависть к человеку за стеклом, а желание настичь, зайти, прижать, открыть огонь.

Этот инстинкт ещё жил в руках.

Но вместе с ним во мне жил Бессонов.

Я уже слишком много раз видел, как люди прикрывают словом «подвиг» отказ сделать последнюю разумную попытку.

Мёртвый командир никого не ведёт.

Если самолёт мог дотянуть — надо было тянуть.

Если можно было сесть на воду — надо было искать место для посадки.

Если существовал шанс вернуться к своим — следовало использовать его до конца.

Не ради себя.

Ради тех, кого Хори оставил по моему приказу.

Он должен был знать, что ушёл не затем, чтобы подарить мне красивую одиночную смерть.

Я попытался вызвать эскадрилью.

В эфире стоял бой.

Голоса накладывались друг на друга. Кто-то предупреждал об атаке сверху. Другой требовал собраться. Третий называл направление. Треск помех обрывал слова. За шумом слышался напряжённый ритм чужого дыхания.

Там продолжалась работа.

Люди атаковали В-24.

Американские стрелки били по ним из тяжёлых пулемётов.

Истребители охранения искали тех, кто увлёкся бомбардировщиками.

Каждый думал о своём секторе неба.

Но часть из них прислушивалась, не появится ли голос Канно первого.

Я нажал передачу.

— Прекратить бой. Собраться.

Ответы пришли не сразу.

Кто-то переспросил.

Кто-то подтвердил.

Приказ расходился по группе.

Я не знал, все ли услышали.

Не знал, сколько машин ещё находилось в строю.

Не знал, кто уже шёл вниз с дымом, кто преследовал противника, а кто искал товарища среди облаков.

Война редко даёт командиру полную картину.

Обычно он получает куски.

Голос.

Отметку на карте.

Короткое сообщение.

Пустое место в строю.

А потом обязан принять решение так, будто видел всё.

Я продолжал держать курс.

Высота медленно уменьшалась.

Воздух становился плотнее. Самолёт реагировал резче, но повреждённое крыло трясло сильнее. Временами казалось, что рядом кто-то быстро стучит по обшивке молотком.

Я посмотрел на море.

С такой высоты оно не показывало волн.

Только цвет.

Тёмно-синий в стороне и почти белый под солнечным бликом.

Где-то там могли находиться рыбацкие лодки.

Военные суда.

Обломки других самолётов.

Люди, которые успели выбраться из кабин и которых так и не нашли.

Я проверил ремни.

Движение было опять не моим.

Канно знал, что при вынужденной посадке плохо затянутый ремень убивает раньше воды.

Рука потянулась к фонарю.

Он сдвинулся немного и застрял.

Я вернул его на место.

Попытался снова.

Безрезультатно.

Деформация?

Перекос от удара?

Поток?

Не имело значения.

Если самолёт придётся покидать, сначала надо было снизить скорость. Но на скорости, при которой можно открыть фонарь, правое крыло могло сорваться.

Ещё один узкий коридор.

Слишком много условий, каждое из которых требовало исправной машины.

В памяти Канно возникли парашютные стропы, удар ветра, земля, быстро поднимающаяся навстречу.

Он уже покидал самолёт.

Знал, что это не чистый красивый прыжок, каким его изображают на учебной схеме. Там человек отделяется от машины ровно, раскрывает парашют и спокойно снижается.

В жизни поток бил о хвост.

Стропы путались.

Парашют мог не успеть наполниться.

На земле тебя могли принять за врага.

Канно тогда выжил.

Не потому, что был неуязвим.

Ему повезло.

У каждого опытного пилота имелся запас мастерства.

И запас везения.

Первый можно было пополнять.

Второй — только тратить.

Канно тратил его слишком быстро.

⁂

У него действительно было много побед.

Но память не хранила их как ряд отметок.

Она