Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль Страница 46

— Потому что женщины дольше, — сказала Варя с невозмутимостью, от которой Ефим покраснел уже до ушей.

— Да, согласен, так и надо, — решил я. — Варя права. Ефим, запиши.

Михаил Игнатьевич рядом со мной просто улыбался.

Мы двинулись дальше, к дальнему краю поля, и там, за последним рядом павильонов, я увидел то, ради чего мы сюда приехали.

Арена стояла посреди поля, и у меня перехватило дыхание.

Я видел чертежи, утверждал размеры и знал каждую цифру, но одно дело — цифры на бумаге, и совсем другое — стоять перед этой махиной и чувствовать, как она давит на тебя своим масштабом.

Круглые деревянные трибуны поднимались ярусами вокруг центрального помоста, как чаша гигантского котла. Три яруса — нижний для знати, средний для купцов и горожан, верхний для простого люда. Свежее тёсаное дерево светилось на утреннем солнце.

Помост в центре был широким, ровным, поднятым на полтора человеческих роста над землёй, чтобы даже с верхних рядов было видно каждое движение повара. На нём уже стояли каменные печи и длинные столы для работы.

— Сколько вмещает? — спросил я Ефима.

— Много, — сказал он с той же гордой улыбкой, с какой показывал нужники. — Даже сосчитать не возьмусь, но места всем хватит.

— Я поднимусь, — сказал я и пошёл к помосту.

Деревянная лестница привела меня наверх, и я встал в центре — там, где скоро буду стоять с ножом в руке. Повернулся кругом и посмотрел на трибуны.

Ряды скамей, голое дерево, тишина, но я уже видел их заполненными. Слышал гул толпы, крики, аплодисменты.

И тут меня прошибло.

Я стоял на помосте, смотрел на верхний ярус и понял, что мы забыли кое-что настолько очевидное, что я хотел дать себе подзатыльник за то, что не подумал об этом раньше.

— Ефим! — крикнул я вниз. — Михаил Игнатьевич! Поднимитесь сюда!

Они забрались на помост. Варя осталась внизу с Гришкой, который обходил трибуны по кругу и считал скамейки, шевеля губами.

— Смотрите, — я показал на верхний ярус. — Вон оттуда. Что вы видите?

Михаил Игнатьевич прищурился.

— Трибуны. Скамьи. Поле вокруг.

— А на помосте? Что видите на помосте — оттуда, с верхнего ряда?

Ефим и Михаил Игнатьевич переглянулись.

— Ну… поваров, — сказал Ефим неуверенно. — Печи, столы…

— Маленьких поваров, — поправил я. — Крошечных. С верхнего яруса мой Гришка будет размером с горошину. Они увидят, что кто-то что-то делает, но не поймут — что. Не увидят, как Тимка тянет лапшу. Не разглядят, как Макар надрезает рыбу. Не почувствуют запах, не услышат хруст, не поймут, что происходит. Люди заплатят за места и просидят весь день, глядя, как муравьи копошатся у печей. Скучно, непонятно и бессмысленно.

Михаил Игнатьевич медленно опустил папку.

— И что ты предлагаешь?

— Нам нужен ведущий, — сказал я. — Комментатор. Человек, который будет стоять здесь, на помосте, и рассказывать толпе, что происходит. Ярко и понятно рассказывать. «Сейчас повар надрезает рыбу вот таким образом, смотрите, как он держит нож! А теперь он опускает её в кипящее масло — слышите этот звук? Это щука раскрывается, как цветок!» Чтобы каждый зритель, даже с самого верхнего ряда, чувствовал себя так, будто стоит рядом с поваром и смотрит ему через плечо.

Михаил Игнатьевич моргнул.

— Ведущего? — переспросил он.

— Да. Того, кто будет вести всё это для толпы. Объяснять, комментировать, держать внимание. Без него турнир — это просто пятеро человек, которые молча стряпают на помосте, и толпа зевак, которые через час начнут зевать и расходиться.

Варя внизу подняла голову и посмотрела на меня с выражением абсолютного непонимания.

— Э-эм я о таком не слышала никогда, — сказала она.

— И это ещё не всё, — я повернулся обратно к Михаилу Игнатьевичу. — Последний судья. У нас есть двое — Феофан и Демидов. Но нужен третий. Нейтральный. Тот, кого ни Князь, ни я не сможем обвинить в предвзятости. Двое — это чётное число, и если они разойдутся во мнениях, мы получим ничью, а ничья на таком турнире — это катастрофа.

Михаил Игнатьевич потёр подбородок.

— Третий судья, — повторил он задумчиво. — За всей суетой мы про него и забыли, а ведь ты прав. Самое время искать.

— Вот это я и хочу обсудить, — сказал я. — Потому что если мы не найдём третьего судью до турнира, у Всеволода будет повод оспорить любой результат. А ведущий… ведущий нужен просто потому, что без него эта арена — пустая бочка с лавками.

Ефим стоял рядом и переводил взгляд с меня на Михаила Игнатьевича и обратно. Лицо у него было такое, будто ему рассказали, что земля круглая, и он пытается представить, как на ней удерживаются люди.

— Погодите, — сказал он. — Какой ведущий? Выйдет мужик и будет кричать, что повар делает? Это ж… никто так не делает.

— Никто так не делал, — поправил я. — Но и турниры такие никто не проводил.

Я посмотрел на пустые трибуны вокруг нас. Через двенадцать дней они будут забиты людьми. И эти люди должны не просто смотреть — они должны чувствовать, видеть и слышать. Должны болеть, кричать, спорить, хлопать. Иначе это не турнир, а поминки.

Для этого нужен человек с громким голосом, острым умом и таким языком, чтобы мог рассказать о варке яйца так, что сотни зрителей затаят дыхание.

И я понятия не имел, где такого взять.

— Ладно, — сказал я. — Спускаемся. Про нужники и мусорные бочки мы разобрались, а про судью и ведущего будем думать по дороге.

Мы спустились с помоста. Гришка ждал внизу и сообщил что насчитал триста двенадцать скамей, а потом сбился.

— Триста двенадцать, — повторил я. — Как золотых у Елизарова на аукционе.

— Каких золотых? — спросил Гришка.

— Неважно. Пойдём домой, мне нужно подумать.

Мы пошли к транспортной остановке, и всю обратную дорогу я молчал, перебирая в голове имена людей, которые могли бы стать третьим судьёй и ведущим турнира.

Имён было много. Подходящих — ни одного.

Что-нибудь придумаю. Всегда придумывал.

* * *

Привет, ребята. Теперь главы выходят через день:) буду дальше поан думать. Спасибо за понимание.

Глава 15

Наталья Воронцова умирала.

Не от чахотки и даже не от разбитого сердца — от скуки. Страшной, беспросветной, убийственной скуки, которая пожирала её изнутри уже третий день и грозила довести до того, что она начнёт вышивать. Вышивать! Она! Наталья Воронцова, которая последний раз держала иголку в руках в восьмилетнем возрасте и поклялась никогда к этому не возвращаться!

Вольный город оказался тем ещё наказанием. Терем, который им выделили, был добротным и тёплым, но