Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 43

выдержат серьёзный штурм там, где укрепления соседей падут. Представь, что я смогу доложить в столицу: моя провинция не только выполнила требуемое число копий, но и укрепила заставы так, что ни один враг не пройдёт через них без потерь, десятикратно превышающих его собственные. Это не останется незамеченным — ни советом старейшин, ни, тем более, самим Токугавой, если дело дойдёт до открытой войны и его сторона одержит верх. Такая служба может возвысить весь наш клан в глазах будущего правителя страны сильнее, чем сотня обычных, ничем не примечательных копий, брошенных в общую свалку сражения.

— Смелый расчёт, мой господин, — осторожно заметил Кадзуо. — Но чужестранец — не воин и не мастер осадного дела в привычном для нас смысле. Готов ли он к такой задаче? И готовы ли вы доверить оборону границ провинции человеку, о происхождении которого нам известно так мало?

— Я не тороплюсь с окончательным решением, Кадзуо, — Сигэнори вернулся к столику и снова опустился на подушку, взяв в руки опустевшую плошку. — Я хочу для начала поговорить с ним лично, без спешки, без давления суда, как в первый раз, а как подобает говорить с человеком, чьё мастерство мне может понадобиться. Хочу услышать от него самого, что он на самом деле умеет, каков предел его знаний, приходилось ли ему видеть или строить что-либо, отдалённо похожее на военные укрепления в его собственной стране. Если его ответы меня удовлетворят — тогда, быть может, я предложу ему нечто большее, чем просто дом и еду в благодарность за резное мастерство. Служба, которая даст ему подлинное положение в этих землях, а мне — те самые укрепления, которых так не хватает моей провинции.

Он посмотрел прямо на Кадзуо, и в этом взгляде читалось уже не размышление, а почти оформившееся решение.

— Пусть он закончит свой дом, — распорядился даймё. — Не буду отвлекать его от этой работы раньше срока — пусть люди в деревне видят, что слово, данное чужестранцу, я держу твёрдо, что бы ни говорили о нём иезуиты или кто-либо ещё. Но как только дом будет готов, приведи его ко мне. Без суда, без лишних свидетелей — просто как мастера, приглашённого для серьёзного разговора. Я хочу знать, на что в действительности способен этот человек, прежде чем доверю ему что-либо важнее собственного жилища.

— Будет исполнено, мой господин, — Кадзуо низко поклонился, коснувшись лбом циновки. — Как только строительство завершится, я лично приведу его в замок.

Сигэнори кивнул, удовлетворённый, и поднял свою плошку, приглашая самурая разделить с ним последний на этот вечер глоток саке.

— За грядущие времена, Кадзуо, — произнёс он тихо, и в голосе его прозвучала не столько уверенность, сколько напряжённое, почти суровое ожидание человека, готовящегося встретить бурю, о приближении которой он знает наверняка, не зная лишь одного — с какой стороны она обрушится первой. — Пусть боги и духи наших предков даруют нам мудрость отличить верный путь от гибельного, покуда ещё есть время выбирать.

Кадзуо молча поднял свою плошку в ответ, и оба они выпили в тишине, нарушаемой лишь далёким, едва слышным стрекотом ночных цикад за стенами замка да негромким потрескиванием масляных ламп, бросавших дрожащие тени на расписанные соснами и журавлями стены комнаты — комнаты, где только что была решена, ещё не будучи произнесённой вслух до конца, судьба человека, заброшенного сюда волей неведомых сил из другого века и другого мира.

Глава 12

Рассвет над холмами

Дом достроили на исходе четвёртой недели, в тот день, когда Такэши, взобравшись на конёк крыши, установил последнюю черепичную плитку и, спустившись вниз, отряхнул ладони друг о друга с видом человека, завершившего важное дело. Дмитрий долго стоял поодаль, глядя на своё новое жилище так, как смотрят на нечто, во что вложена не только сила рук, но и часть самой души. Дом получился именно таким, каким они с Дедом-старостой его задумывали ещё в тот дождливый день, когда чертили план прутиком на мокрой земле, — но теперь, обретя плоть из дерева, глины и черепицы, он казался куда более настоящим, чем любой чертёж. Снаружи он стоял на невысоком каменном цоколе из плоских, плотно пригнанных друг к другу валунов, приподнимавшем деревянный каркас над влажной землёй вершков на восемь, и от этого дом смотрел на мир слегка свысока, с той же неторопливой основательностью, с какой смотрели на округу старые, вросшие в холмы крестьянские усадьбы. Столбы каркаса, обструганные и покрытые тонким слоем защитного масла, отливали на солнце тёплым, медовым оттенком свежего дерева, ещё не успевшего потемнеть от времени и непогоды, а между ними, там, где не требовался свет, легли ровные доски внахлёст, подогнанные так плотно, что ни одна щель не пропускала бы ни дождя, ни сквозняка. Со стороны двора, обращённой к востоку, тянулась крытая веранда-энгава — узкая полоса дощатого настила под свесом кровли, где можно было сидеть босиком, свесив ноги, и глядеть на светлеющее поутру небо, и Дмитрий, едва достроив её, тут же опробовал именно так, ощутив под пальцами ног прохладную, гладко оструганную поверхность. Крыша, крытая тяжёлой обожжённой черепицей, изгибалась мягкими волнами по краям, как и подобало дому мастера, а на самом коньке Такэши, по местному обычаю, установил небольшую керамическую фигурку — стилизованную рыбу, охраняющую жилище от пожара, подаренную стариком-старостой в знак завершения работ. Внутри дом делился раздвижными перегородками-фусума на две комнаты, как и было задумано с самого начала. Большая, обращённая окнами-сёдзи на восток, служила Дмитрию и спальней, и мастерской в холодные вечера, и местом для редких гостей: пол её был устлан татами безупречной, почти вымеренной по линейке укладки — этому искусству его учил всё тот же Такэши, показавший, что циновки кладут не абы как, а строго определённым узором, чтобы швы никогда не сходились крест-накрест в одной точке, ибо такое расположение здесь считалось дурной приметой, напоминающей о погребальном обряде. В углу комнаты темнела скромная ниша токонома, где Дмитрий, поразмыслив, поставил простую глиняную вазу с несколькими веточками той самой сакуры, что давно отцвела, оставив вместо розовых лепестков молодую, свежую зелень, — не бог весть какое украшение, но именно то, что полагалось человеку его нового положения. Вторая комната, поменьше, служила кухней и кладовой: здесь был устроен очаг-ирори, обложенный камнями, с подвешенным над ним на цепи чугунным котелком, тем самым, взятым взаймы у старосты, — впрочем, вернуть его Дмитрий так и не