Пару грамм — душа - Сим Симович Страница 4

Костя на ощупь добрался до шаткого табурета, с трудом опустился на него и только после этого аккуратно снял очки, обнажив красные опухшие белки.

— Который час? — спросил Нико, свешивая босые ноги на ледяной линолеум.

— Без двадцати десять. Это значит, что Широков уже ходит кругами по актовому залу и придумывает, какими именно изощренными способами он лишит нас стипендии. У нас же генеральный прогон отрывка из Мольера, а ты лежишь как бревно на лесоповале.

Взгляд Кости скользнул по заваленному старыми конспектами столу и намертво прилип к толстостенной полулитровой кружке с темной холодной жижей.

— Скажи, что ты туда не пепел стряхивал, — с благоговейной надеждой протянул режиссер.

— Пей, вчерашняя заварка.

Костя в два глотка осушил кружку, звучно выдохнул и прислонился затылком к шкафу, на котором болтался вырванный из журнала плакат с какой-то рок-группой.

— Живем. Горько, отдает хлоркой, но жить можно. Ты чего сидишь? Вставай давай, натягивай штаны. Если мы опоздаем на пару по фехтованию к Борису, он нам деревянные мечи плашмя о хребты поломает, чисто из педагогических соображений.

Нико поднялся, чувствуя, как мелко дрожат непривычные к нагрузке колени, и подошел к узкому платяному шкафу. В мутном треснутом зеркале на дверце отразился долговязый парень лет двадцати с растрепанной копной огненно-рыжих волос, торчащих во все стороны густыми вихрами. Но внимание привлекала не бледность и не худоба, от которой ключицы казались нарисованными углем.

Глаза.

Они не имели ничего общего с обычными человеческими оттенками: радужка переливалась чистым, холодным серебром, словно в глазницы вставили отполированные стальные монеты, схваченные тонким темным ободком.

Раньше глупый провинциальный студент страшно переживал из-за этой особенности, вечно прятал взгляд под длинной челкой и врал знакомым про редкий дефект сетчатки. Теперь же Нико смотрел в стекло и отчетливо понимал: это не мутация. Так выглядела стигмата врожденного сродства со стихией воздуха, печать первородного шторма, которую невозможно стереть ни временем, ни сменой эпох. Сила просто ждала момента, пока этот хлипкий сосуд окрепнет настолько, чтобы не лопнуть при первом же серьезном порыве ветра.

— Слушай, рыжий, — донеслось со стороны стола. Костя подозрительно сощурился, разглядывая соседа. — Ты чего там застыл? Перегаром любуешься? И вообще… взгляд у тебя какой-то дикий стал. Будто ты не вчерашний портвейн перевариваешь, а обдумываешь план ограбления инкассаторской машины.

— Прикидываю, сколько за твою режиссерскую тушку дадут в ломбарде, — усмехнулся Нико, и в голосе прорезались сухие, жесткие нотки, которых Костя раньше от него не слышал. — Сказали, цветмет нынче в цене.

— Хамишь — значит, жить будешь, — буркнул приятель, снова натягивая темные очки. — Одевайся быстрее, у нас семь минут до звонка.

На спинке продавленного кресла в углу комнаты лежали вещи.

Нико замер на секунду, скользнув взглядом по плотной матовой ткани графитового цвета. Никаких мятых застиранных треников с пузырями на коленях, которые обычно валялись под кроватью, здесь не было. Вместо них аккуратной стопкой лежал темно-серый спортивный костюм свободного кроя. Вдоль рукавов и штанин тянулись три приглушенные темно-красные полосы, а у ворота олимпийки красовалась шелковая бирка с изящными готическими буквами: «Malik Gray».

Стоило взять куртку в руки, как по пальцам пробежали легкие, покалывающие искорки, а ткань отозвалась плотным, живым теплом.

«Носи аккуратно, деревенщина, это ручная работа», — насмешливый, ленивый голос Малика де Сада прозвучал прямо под черепом, отдаваясь легким ароматом дорогого табака.

Нико усмехнулся про себя, натянул олимпийку прямо на голое тело и застегнул молнию до самого горла. Одежда легла идеально, словно сшитая по индивидуальной мерке, плечи расправились, а ноющая боль в груди мгновенно утихла, растворившись в мягкой волне тепла. Ткань жадно впитывала остатки холода из воздуха, согревая тело и незаметно отдавая крошечные капли эфира в поврежденные каналы.

— Ничего себе обновка, — присвистнул Костя, сдвинув очки на лоб и искренне изумляясь. — Это где ты такое урвал? На толкучке у вокзала опять цыгане распродажу устроили? Полоски вроде правильные, фасон блатной, только бренд какой-то нерусский. Чисто авторитет с Верхней Первомайской, тебе только кепки-восьмиклинки не хватает и четок из хлебного мякиша.

— Ограниченная серия, Костик. Знакомый портной из столицы прислал, — спокойно ответил Нико, завязывая шнурки на темных штанах. — Сказал, специально для прогулок на свежем воздухе перед большой бурей.

— Шуточки у тебя с похмелья дурацкие, — покачал головой режиссер, поднимаясь и пинком распахивая дверь в коридор. — Пошли давай, пижон. Если Борис решит проучить тебя за опоздание, твой столичный костюмчик очень быстро познакомится с половой тряпкой в раздевалке.

Нико вышел в темный, гулкий коридор следом за другом. Шаг стал легче, спина выпрямилась сама собой, а где-то на самом донышке источника слабо, но уверенно шевельнулся настоящий сквозняк.

Этот мир жил своей сонной, размеренной жизнью, не подозревая, что шестеренки апокалипсиса уже сорвались с резьбы. И Нико Осеев собирался принять в этом самое живое участие.

Шаги Кости, гулко отдававшиеся по лестничным пролетам, стихли где-то в районе второго этажа. Перед самым уходом начинающий режиссер успел наспех одолжить у соседа горсть мелочи на пирожок, трижды помянуть недобрым словом советскую систему высшего образования и клятвенно пообещать наврать Широкову, будто Нико с утра лежит пластом с острым приступом дизентерии. Судя по скорости, с которой приятель перепрыгивал через ступеньки, спасать собственную шкуру от праведного гнева кафедры он собирался со всем пылом непризнанного гения.

Дверь за ним наконец захлопнулась. Нико повернул тугой металлический язычок замка, отрезая комнату от вечно бурлящего общажного коридора, и с наслаждением привалился затылком к облупленной краске косяка.

В наступившей тишине отчетливо тикали старые настенные ходики с оторванной гирькой, мерно капала вода в раковине за перегородкой, а в щели рассохшейся оконной рамы тихонько посвистывал холодный осенний сквозняк. Воздух в комнате был неподвижным и серым, пропитанным пылью и запахом остывшего чая.

— Ну что, портняжка, — негромко произнес рыжий в пустоту, расстегивая ворот непривычно плотной олимпийки. — Зрители разошлись, буфет закрыт. Вылезай, побеседуем о высоком искусстве.

Пространство откликнулось не сразу, но как только откликнулось, законы физики вежливо отошли в сторонку.

Никаких привычных синих табличек, оповещений мерзким неоновым