Дневник экспедиции - Александр Фрост Страница 4

— Долго?

— Минуты три-четыре. Человек немолодой, полный, сердце дурное. — Штейн накрыл тело. — И вот что, Морозов: он сопротивлялся мало. Ногти целы, на руках ни единой ссадины. Либо его свалили внезапно, со спины, либо он был не в состоянии сопротивляться.

— Хмельного?

— Рюмка коньяку, не более. — Прозектор помолчал. — А вот в чае, который вы прислали, кое-что есть. Хлоралгидрат, милостивый государь. Опять он.

Морозов почувствовал, как у него дёрнулось лицо, и понял, что Свешников это заметил.

— Что значит «опять»? — спросил ротмистр.

— То и значит, — сказал Штейн. — В марте я находил его же в теле переплётчика с Песков и его супруги. Дело вёл Александр Петрович, обвиняемый сознался и сидит.

— Стало быть, совпадение?

— Стало быть, средство доступное, — сказал прозектор. — Хлорал в этом городе продаётся в каждой аптеке по рецепту, а рецепт стоит три рубля у любого доктора с расстроенной практикой. Не стройте на нём, ротмистр, ничего.

На улице Свешников закурил и сказал:

— Александр Петрович. Дозвольте нескромный вопрос. Отчего вы, когда старик сказал про хлорал, изменились в лице?

— Оттого, — сказал Морозов, — что в марте я семь дней ловил человека, который убил хлоралом двоих и оставил ребёнка сиротой. А теперь слышу ту же склянку через восемь месяцев и понимаю, что ловить придётся заново.

Свешников выслушал, кивнул и достал книжечку — маленькую, в чёрной обложке, — и что-то в ней записал.

— Пишете? — спросил Морозов.

— Пишу, — сказал ротмистр невозмутимо. — Как условились.

Круг Морозов очерчивал три дня и все три дня видел, как ротмистр входит во вкус.

Свешников, при всей своей должности, оказался человеком работящим и не глупым. Он приносил справки, которых Морозов не получил бы и за месяц: сведения о состоянии, о векселях, о том, кто из наследников чем занят и где служит; он умел сделать так, чтобы почтамт выдал список корреспондентов покойного за год, — и выдал бы, впрочем, всякому с бумагой из департамента.

Из справок и допросов складывалась картина.

Аркадий Севастьянович Нартов был вдов, бездетен, богат и одинок. Наследников имелось трое: племянник Кирилл, сын покойной сестры, двадцати восьми лет, служащий в конторе страхового общества; двоюродная сестра в Полтаве; и, по завещанию, Императорское археологическое общество, коему покойный отписывал коллекцию.

Племянника Свешников выложил на стол в первый же день — и выложил с торжеством человека, который умеет добывать справки.

Кирилл Мезенцев, двадцати восьми лет, жалованья восемьдесят рублей, долгов — на четыре тысячи двести, из коих тысяча восемьсот по векселям со сроком в декабре. Играет. По завещанию получает дом и капитал в семьдесят с лишком тысяч. В ночь на третье ноября находился, по собственному показанию, дома и спал; подтвердить некому, живёт один.

— Вот вам и всё дело, — сказал ротмистр.

— Возможно, — сказал Морозов. — Проверьте векселя, кому именно должен и не грозили ли ему. И заодно, Лавр Никитич, подумайте вот о чём: если племянник душит дядю ради семидесяти тысяч, зачем он берёт из витрины медную пластину ценою в рубль?

— Для отвода глаз. Чтоб думали на вора.

— Тогда бы он взял и золотые монеты, — сказал Морозов. — Вор, инсценирующий кражу, берёт дорогое. Вор, берущий одну медяшку, — это не отвод глаз, это указание пальцем.

Домашних — двое: экономка Пелагея Ивановна и кухарка.

При покойном состоял, кроме того, секретарь — вернее, помощник по учёной части: студент четвёртого курса историко-филологического факультета Никодим Ефремович Плужин, двадцати трёх лет, приходивший трижды в неделю разбирать бумаги и переписывать статьи. Именно он, как выяснилось, был тем самым «господином с бумагами», который сидел у Нартова в восьмом часу второго ноября и ушёл при экономке.

Отдельно легла на стол почтовая справка — список лиц, с которыми покойный переписывался за год. Свешников добыл её на второй день, и Морозов просидел над ней вечер.

Корреспондентов было сорок два. Тридцать восемь — учёные общества, редакции, книгопродавцы, родня. Двое — те самые лица, которых Гельмерсен «не хотел называть до времени»: как выяснилось, товарищ министра и один сенатор, оба состоявшие с Нартовым в переписке по делам археологического общества и оба, судя по содержанию писем, интересовавшиеся исключительно сметами на раскопки в Херсонесе.

Оставались двое.

Первый — некая контора в Лондоне, приславшая покойному за год три письма на английском языке, вежливых и уклончивых: фирма, торгующая предметами искусства, свидетельствует своё почтение и осведомляется, не пожелает ли господин Нартов уступить отдельные предметы из своего собрания. Морозов, прочитав перевод, отметил и подчеркнул фамилию отправителя: «Ratke & Son». Старый знакомый.

Второй корреспондент значился безымянно: три письма, отправленные из Петербурга, без обратного адреса, доставленные не почтой, а с посыльным, — экономка их помнила и потому они попали в список.

— Эти где? — спросил Морозов.

— Нет их, — сказал Свешников. — Ни в столе, ни в картонах. Я сам смотрел дважды.

— Стало быть, взяли и их.

— С него и начнём, — сказал Свешников про студента.

— С него и начнём, — согласился Морозов. — Только не так, как вы думаете.

Плужина он допрашивал не в отделении, а в самом кабинете Нартова, среди