Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов Страница 4

— Вам тридцать пять лет, — продолжал на что-то надеяться Фёдор Игнатьевич. — Вы — граф, милостию государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне. Многократный герой. И при этом остаётесь обыкновенным преподавателем.

— Я заведующий кафедрой, вообще-то. А впрочем, вы правы. Несолидно. Увольте меня, Фёдор Игнатьевич, по собственному желанию. Посвящу остаток жизни рыбалке…

Фёдор Игнатьевич хлопнул рукой по столу и побагровел.

— Хватит! Что вы все заладили — «увольте, увольте»!

— «Вы» — это я?

— Вы и Анна Савельевна! Я ведь ей сначала предложил. Она — заместитель мой, сам бог велел. Так я договорить не успел — мне на стол заявление легло! Час скандалили, пришлось отказаться от этой идеи.

— Молодец, Кунгурцева! — восхитился я. — Кремень! Моя школа!

— Дмитриева, — поправил Фёдор Игнатьевич.

Ну да, он верен своим привычкам. Все социальные подвижки в ближайшем окружении у него фиксируются в табличках, таблички регулярно перечитываются, так что никаких ошибок быть не может. Кунгурцева действительно преобразовалась после замужества в Дмитриеву, вызвав тем самым немало ропота в обществе.

Дело в том, что господин Дмитриев, бывший следователь, а ныне заведующий библиотекой, не мог похвастаться знатным происхождением. И менять свою, аристократическую фамилию на фамилию простого человека было не в заводе. Но Кунгурцева плевать хотела на всю эту ерунду и стала Дмитриевой. Ей всё равно, а человеку приятно. А люди — что люди? Поворчат и успокоятся, найдут новый повод. Благо жизнь на поводы богата.

Но что это мы всё вокруг да около. Суть-то в чём? Суть состоит в том, что Фёдор Игнатьевич огорошил меня предложением занять его место, сделаться ректором всея академии. Вот так вот, как гром среди ясного неба. У меня аж дыхание сбилось на миг, и я немедленно начал отпираться.

— Возьмите Прощелыгина…

— Вы издеваетесь⁈ Чтобы он превратил академию в склеп?

— Временами нужно делать обновления, пусть даже такие, которые никому не понравятся. Потому что иначе люди начинают воспринимать имеющееся как само собой разумеющееся, а потом — как безнадёжно устаревшее. И идут в ультрасовременную академию на Побережной.

— Вот! Вот вы, Александр Николаевич, только что продемонстрировали, что прекрасно понимаете ситуацию. Вам же сам бог велел принять бразды правления…

— По-моему, минуту назад бог то же самое велел Кунгурцевой. У него явные проблемы с лидерскими качествами, его никто не слушается.

— Прекратите богохульствовать, и фамилия Анны Савельевны — Дмитриева! — снова рассердился Фёдор Игнатьевич.

— Дмитриева так Дмитриева. А бога всуе поминать вы первым начали. Вообще, стратегия такая себе, с душком — пытаться привлечь на свою сторону в дискуссии абсолютную силу, которая, к тому же, своего участия никак и никогда не подтверждает. Вы можете лучше, Фёдор Игнатьевич. Я верю в вас!

— Да почему вы любой разговор превращаете в клоунаду⁈

— Я не хочу быть ректором. Я не умею управлять.

— Никто не умеет. — Фёдор Игнатьевич положил руку на сердце. — Вы думаете, я умею? Делаю через не могу, вот и всё искусство. А у вас фамильяр существует. Уж вдвоём-то с Дилеммой Эдуардовной как-нибудь справитесь.

Вот пристал… Куда тому банному листу. С такой-то бешеной энергетикой убеждения он на пенсию собрался.

Тут, кстати, уместно задаться вопросом: на какие такие шиши он пенсионерить собирается. А ответ, между тем, весьма прост, даже прозаичен. Во-первых, став ректором и впоследствии выдав дочь замуж, Фёдор Игнатьевич от этой статьи расходов избавился, а жалованье у него всё же было приличным. Во-вторых, когда Танька нашла клад, она, разумеется, по-братски разделила с отцом свою долю, и ещё тогда были закрыты все долги, да кое-что осталось. Ну и в-третьих, Диана Алексеевна вступила в брак не одна, а с приданным. Вот так, копеечка к копеечке, бедный Фёдор Игнатьевич превратился во вполне приличного пенсионера, готового достойно отвечать на звонки мошенников. Правда, телефонов в этом мире не было, и мошенники действовали иными, более трудозатратными методами. Но что поделаешь, увы. Нет мира, идеального для всех.

В общем, Фёдор Игнатьевич вполне мог себе позволить уйти на покой, даже не подыскивая замену. Академия не была его собственностью, она содержалась на средства аристократических родов, её учредивших, и, в принципе, хорошо окупалась. Однако Фёдор Игнатьевич был человеком ответственным и хотел оставить вместо себя кого-нибудь достойного. Но почему он с этим ко мне приволокся — загадка загадок.

Как только я вышел из кабинета, открылась дверь напротив. Оттуда выскочила Кунгурцева с неправильной фамилией, схватила меня за руку и затащила к себе.

— Это домогательство на рабочем месте! — возразил я вполголоса, чтобы Янина Лобзиковна, секретарша ректората, не услышала.

— Александр Николаевич, чего он хотел⁈ — Кунгурцева совершенно проигнорировала мой месседж.

— Того же, чего и от вас, Анна Савельевна. Любви. Большой и чистой любви к деньгам и власти.

— Предложил место ректора?

— Увы и ах. Кажется, мы теряем нашего любимого начальника.

— Послушайте, надо что-то делать! Я даже не знаю, что страшнее — если вместо Фёдора Игнатьевича поставят невесть кого, или если я сама займу это место.

— Второе страшнее. Работать придётся очень много.

— Вы полностью правы. И только моё глубокое к вам дружеское чувство удерживает меня от того, чтобы присоединиться к уговорам Фёдора Игнатьевича. Правду сказать, под вашим началом ещё можно было бы жить.

— Ошибаетесь. Нельзя. Под моим началом можно только умирать. Вот если вдруг начнётся война, и потребуется вести войска в самоубийственную атаку — тут я буду полезен. В мирное время же меня лучше не лапсердачить без веской на то причины.

С тяжким вздохом Кунгурцева присела на край своего стола.

— Ах, что за чушь! Почему в жизни постоянно что-то должно меняться? Только привыкнешь к одному порядку вещей, и обязательно что-то… Как гром среди ясного неба.

— В тяжких испытаниях заслуживаем мы жизнь вечную. Не ропщите.

— Не ропщу, уговорили. Но нам нужен план!

— Поговорим с Дианой Алексеевной.

— Вы полагаете?

— Ну да. Если мужчина дурит, то обращаться надо к ответственной за него женщине. К маме или к жене. Пусть разбирается, порядки наводит. Как говорит доктор Снуль — и он совершенно прав! — женщина ключ