«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев Страница 4

Сегодня не ответил.

Я наклонился к нему.

— После посадки идёшь рядом со мной.

— Товарищ старший лейтенант, вы обо мне беспокоитесь?

— Я беспокоюсь о строе.

— А я уже решил, что понравился.

— Не льсти себе.

Рыжий улыбнулся шире, но, когда вертолёт провалился в очередную воздушную яму, его лицо на мгновение побелело.

Савельев это увидел.

Я тоже.

Старое осколочное ранение Рыжего считалось зажившим. Врачи разрешили службу, Рыжий убедил комиссию, что левая нога не отличается от правой, а нас — что комиссия состояла из людей умных и неподкупных.

Никто ему не поверил.

Но в группу он вернулся.

Зорин спал, привалившись затылком к обшивке и положив ладонь на пулемёт. Позывной у него был Барс, хотя на снежного барса он походил примерно так же, как бронетранспортёр на домашнюю кошку. Зорин был широкоплеч, тяжёл и говорил редко. В горах он доверял только камню, погоде и собственным ногам. Всё остальное считал временным недоразумением.

Особенно людей, которые называли себя специалистами по пространственно-временным параметрам.

Беляев сидел рядом с ним и спрашивал у каждого, сколько времени.

— Без трёх семь, — ответил Ветров.

— У тебя часы спешат.

— На сколько?

— На две минуты.

— А у тебя какие?

Беляев поднял пустое запястье.

Часов у него не было.

Именно поэтому его и прозвали Часовщиком.

Он мог разобрать, починить и собрать почти любой механизм с пружиной, шестерёнками или контактной группой, но наручных часов не носил никогда.

— Часы заставляют человека думать, что он понимает время, — объяснил он однажды.

Тогда это показалось нам шуткой.

Теперь уже не казалось.

Каргинцев держал на коленях тонкую непромокаемую папку. В группе его называли Немцем — не за происхождение, а за язык. Он говорил по-немецки спокойно, точно и без русского акцента, читал дореформенную печать, разбирался в старых документах и мог по форме буквы определить, в каком ведомстве печатали машинописный приказ.

Сейчас он в четвёртый раз изучал копию служебного удостоверения образца 1936 года.

Бумага была искусственно состарена.

Печати изготовлены по архивным оттискам.

Фотография — его собственная, только причёску на ней изменили.

Каргинцев смотрел на документ с таким выражением, словно надеялся обнаружить ошибку, достаточно серьёзную, чтобы отменить всю операцию.

— Немец, — позвал я.

Он поднял голову.

— Документ плохой?

— Документ хороший.

— Тогда что?

Каргинцев провёл пальцем по краю папки.

— Хороший документ доказывает только то, что кто-то хорошо подготовил документ.

— Полезное наблюдение.

— Я стараюсь.

— Боишься?

Он посмотрел на меня без обиды.

— Да.

Ответил просто.

Не начал рассказывать, что страх является нормальной физиологической реакцией. Не улыбнулся. Не попытался спрятаться за шуткой.

Поэтому я ему поверил.

— Я тоже, — сказал я.

Рыжий повернул голову.

— А вот это уже нарушение устава. Заместитель командира обязан быть железным.

— Железное здесь только то, что в контейнерах.

Лобанов не отрывался от серых ящиков.

— Там цветные сплавы.

— Спасибо, капитан.

— Точность важна.

— Особенно перед исчезновением, — сказал Ветров.

Лобанов посмотрел на него.

— Если после включения твоя станция продолжит работать, значит, я что-то подключил неправильно.

— Наконец-то признался.

— Я давно признаю, что радио мешает людям думать.

— А взрывчатка помогает?

— Очень. После неё обычно остаётся одна версия.

В обычный день кто-нибудь засмеялся бы.

Сейчас только Рыжий тихо хмыкнул.

У передней переборки сидел майор Воронцов.

Гроза.

Командир группы.

Дирижёр.

Последнее слово использовалось только в документах проекта, но за несколько месяцев подготовки прижилось и среди нас. Не потому, что Воронцов размахивал руками. Наоборот. За три года я слышал, как он повышает голос, всего дважды.

Оба раза — перед взрывом.

Сейчас он сидел неподвижно, положив ладони на колени, и смотрел не на нас, а на дверь пилотской кабины.

На его разгрузке не было ничего лишнего. Автомат, магазины, аптечка, нож, фляга, два герметичных пакета. Всё проверено, подогнано, закреплено.

У меня на груди под тканью разгрузки висела небольшая металлическая пластина.

БЕССОНОВ А. С.

Группа крови.

Личный номер.

Край пластины при каждом сильном толчке ударял в грудину.

Будто кто-то изнутри напоминал, кем я пока ещё являюсь.

Воронцов поднял два пальца.

Разговоры прекратились.

Даже Зорин открыл глаза.

— До посадки двенадцать минут, — сказал Воронцов. — После выгрузки работаем по прежнему порядку. Дистанция на маршруте — десять метров. У Сцены собираемся только по моей команде. Радио — приём. Передача только у Ветрова.

— Если она доживёт, — сказал Лобанов.

Воронцов перевёл на него взгляд.

— Она доживёт.

— Так точно.

— Окно одно. Повторного включения не будет. Отставших не оставляем. Упавших не переступаем. Самостоятельно внутрь контура никто не входит.

Он сделал короткую паузу.

— И без геройства.

Рыжий поднял руку.

— Товарищ майор, а если геройство само начнёт?

— Задушить на месте.

На этот раз улыбнулись почти все.

Ненадолго.

Воронцов посмотрел на меня.

— Росомаха.

— Я.

— При потере управления принимаешь Оркестр.

— Принял.

Это было предусмотрено приказом. Обсуждалось на каждой тренировке. Я должен был ответить именно так.

Но Воронцов продолжал смотреть на меня.

Он говорил не о приказе.

— Принял, — повторил я тише.

Он кивнул.

Теперь разговор был закончен.

За бортом снова показались горы.

Мартовское утро только начиналось. Снег лежал в тенях, а на освещённых склонах уже проступала мокрая чёрная земля. Внизу, между камней, шла вода. Её не было слышно за двигателями, но я видел белые полосы пены.

Где-то впереди находилась Сцена.

Так в документах называлась точка перехода.

Обычный участок горного ущелья размером примерно сорок на шестьдесят метров. Никаких древних развалин, загадочных знаков или природных ворот. Камни, осыпь, несколько искривлённых деревьев и старый геодезический репер, установленный ещё при Союзе.

Учёные любили повторять, что место выбрано не из-за истории, а из-за совокупности геологических и электромагнитных факторов.

Лобанов однажды перевёл это на человеческий язык:

— Никто не знает, почему именно там.

До июля тридцать шестого оставалось меньше часа.

Если расчёты не врали.

Там ещё не началась большая чистка армии. Ежов ещё не поднялся достаточно высоко. Люди, которых через год поведут в подвалы, пока подписывали приказы, получали новые должности, спорили о манёврах и обещали семьям вернуться к ужину.

У каждого из нас во внутреннем кармане лежал герметичный пакет.

Документы.

Деньги.

Адреса.

Фотографии.

Три фамилии.

Первая была напечатана крупнее остальных:

ЕЖОВ.

Приоритетная цель.

Мне объяснили, что после её устранения история получит возможность пойти по другому пути.

Я спросил, кто гарантирует, что новый путь окажется лучше.

Человек из комиссии ответил:

— Гарантий не существует.

— Тогда на каком основании мы вмешиваемся?

— На том основании, что знаем последствия невмешательства.

Красивый ответ.

На совещаниях вообще любят ответы, которые звучат завершённо.

В жизни завершёнными бывают только списки