Яд Павильона Глициний - Виталий Хонихоев Страница 4

Сама же Беседка Цветка Лотоса оказалась вовсе не беседкой в том смысле, в каком я привыкла понимать это слово, — не маленьким павильончиком на четырёх столбах, куда забегают спрятаться от дождя, — а целым сооружением, вынесенным на сваях далеко вперёд, к самой середине пруда, так что задней своей частью оно ещё опиралось на берег и на твёрдую землю, а передней уже висело над водой, и снизу, из-под настила, тянуло сырой прохладой и едва слышным плеском, с каким вода трётся о просмолённое дерево свай.

Настил поднимался от воды тремя широкими уступами, как поднимаются рисовые террасы по склону холма, и на каждом уступе, чуть выше и чуть дальше предыдущего, лежали циновки и шёлковые подстилки, так что собравшиеся сидели не вровень, а ступенями — задний ряд видел поверх голов переднего, и каждая дама видела пруд, и никому не приходилось вытягивать шею. Я отметила про себя, что устроено это с тем же расчётом, с каким на турнире у Кагуи столики были расставлены наискось: вроде бы общая радость, общее любование, а на деле — трибуна, и каждое место на ней означает ровно столько-то локтей близости к той, что сидит на самом верхнем уступе.

На самом верхнем уступе, отдельно, под навесом из плотного выбеленного шёлка, натянутого на четыре столба, обвитых живой — настоящей, не вышитой — глицинией, сидела Императрица Рэнка. Отсюда, снизу и сбоку, мне видно было немного — край многослойного, тёмного, почти чёрно-лилового одеяния, белую неподвижную руку на колене да дымчатый полог, который полупрозрачной завесой отделял её от остальных: не стена, а намёк на стену, чтобы все видели, что она здесь, и никто не видел её слишком отчётливо.

Двенадцать дам сидели полукругом на двух нижних уступах, обращённые лицом к пруду, и от этого зрелища у меня в первое мгновение зарябило в глазах — так рябит вода, когда в неё разом бросить горсть разноцветных лепестков. Двенадцать женщин, и на каждой по двенадцать слоёв, и каждый слой своего оттенка, и все оттенки разные, и все вместе они переливались, перетекали, наплывали один на другой — где-то цвет увядающей сливы, где-то бледная сосновая хвоя, где-то винное, где-то цвет речного ила на закате, где-то лазурь, где-то выцветшее золото, — так что отдельных платьев было уже не различить, а только общее мерцающее, шуршащее, дышащее полотно, которое чуть колыхалось, когда какая-нибудь из дам поводила рукавом или склоняла голову к соседке. Я попыталась было пересчитать их по родовым знакам, выхватить, где тут Фудзивара, где Тайра, где северная кровь, а где южане, где кто — но знаки тонули в этом разливе шелков, мелькали и пропадали, и я бросила. Слишком много цветов и узоров, в глазах рябит.

За плечом у каждой дамы, на полшага ниже и позади, сидела фрейлина — и фрейлины были как тень при свете, как подкладка при верхнем шёлке: цвета чуть приглушены, чтобы не спорить с госпожой, но всё-таки одеты, всё-таки при дворе, так что и этот второй, нижний ряд тоже отливал и шуршал, только тише. Двенадцать дам и двенадцать теней при них. Я сидела за плечом Соно-химэ, на своём положенном полушаге позади, и чувствовала спиной, как далеко-далеко за нами, на земле, на самом нижнем уступе, в полумраке толпятся уже совсем безымянные — служанки с подносами, носильщики опахал, девочки, которым велено сидеть тихо и не шевелиться, пока не позовут.

Перед беседкой, отделяя нас от другого берега, лежал пруд — широкий, тёмный, гладкий, как только что отлитое и ещё не остывшее зеркало, и в нём, опрокинутые вниз головой, дрожали и расплывались огни. Огней было много: по всему дальнему берегу, и по обоим берегам ближе, и на маленьких лодочках, что стояли пока недвижно у того края, горели бумажные фонари — красные, белые, цвета спелой хурмы, — и каждый фонарь имел в воде своего двойника, так что трудно было сказать, где кончается берег с фонарями настоящими и начинается вода с фонарями ложными. Над всем этим, ещё не поднявшись, только намечаясь над дальними крышами бледным холодным серпом, всходила молодая луна, отражаясь в темной воде.

Никакого официального открытия, никакого гонга или объявления не было. Просто правящая Императрица отодвинула свой дымчатый полог и показала свое лицо, белоснежную маску с нарисованными бровями и алыми губами, показалась и негромко сказала что-то сидящей рядом с ней Госпоже Кагуя. Госпожа Кагуя убрала веер, которым она прикрывала лицо, повернулась и ответила что-то — что именно я не разобрала, уж очень тихо она говорила, да и мы с Соно-химэ сидели через два места от дымчатого полога.

В чем смысл этого мероприятия — подумала я, глядя как Госпожа Кагуя о чем-то говорит с Императрицей, прикрывая губы веером. Разве что в том, чтобы продемонстрировать что Императрица все еще жива и здорова? Двенадцать знатных дам сидят полукругом, между каждой — расстояние, небольшое, но все же это не за столом вместе сидеть, это не «Последняя Вечеря» и даже если бы мы все за одним столом сидели, то те, кто сидят на краю — нипочем не смогли бы участвовать в непринужденной беседе.

Служанка в светлом одеянии с белым фартучком — с поклоном принесла поднос и выставила на столик перед Соно-химэ чайничек и чашку. Тут же — несколько листков бумаги и кисть с чернильным камнем — на тот случай если во время созерцания ночного светила в голову вдруг придет надлежащий ситуации стих.

И пока я пристраивалась к столику, дабы лично налить Соно-химэ чая — по тёмной глади пруда прошла первая нота.

Протяжное гудение струны одинокой бивы, донёсшееся с дальних лодок, и от этой ноты по всему собранию прошёл тот короткий, общий вздох, с каким люди, не сговариваясь, перестают дышать. Огни на дальнем берегу вдруг разом притухли — кто-то там, в темноте, заслонил фонари, — и пруд на мгновение сделался совсем чёрным, бездонным, и луна, успевшая подняться чуть выше крыш, легла на эту черноту единственным светлым пятном, дрожащей серебряной дорожкой от дальнего берега к нашим сваям.

И по этой дорожке, прямо из темноты, прямо по воде — пошла женщина. Прямо по воде. Белая фигура — в одеждах не лиловых, не зелёных, а в тех мертвенно-белых, почти светящихся в лунном свете, какие надевают на покойниц и на жриц, что одно и то же, — выступила из мрака