Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов Страница 4

Я выдержал ее взгляд и дважды ударил тростью о паркет.

Мастеровые сдернули тяжелую ткань и отступили, шеи в толпе вытянулись.

Перед двором стоял массивный пьедестал из матового черного дерева с жесткой позолотой. На основании покоился толстый купол из горного хрусталя, внутри него находился режущий глаза хаос.

Ага, выглядит странно — стол с куполом посередине.

В прозрачной толще висели комки золотой проволоки, битое цветное стекло, грязные рубиновые пятна. При этом не наблюдались ни вензеля, ни портреты предков, ни какой-нибудь симметрии. Свет люстр вяз в камне, спотыкался о рваный металл и гас в глубине. Вся конструкция напоминала глыбу льда, в которой вмерз ювелирный мусор. Выглядело все как оплеуха ампиру.

Свита растерянно переглядывалась. Дамы прятали за веерами разочарование, некоторые мысленно хоронили казенные деньги. Государь чуть отшатнулся, кажется даже мелькнуло раздражение и тут же спряталось под вежливую маску. Великий князь Константин скривился, этот мог себе позволить открытое пренебрежение, характер такой.

У Марии Федоровны уголки губ поползли вверх, она увидела, что хваленый барон Саламандра надорвался и притащил во дворец откровенную безвкусицу

Прошка подал малый ключ.

Я вставил его в бронзовую накладку и повернул, внутри пьедестала скрипнуло, хаос под хрусталем дрогнул. Тонкие золотые жилы вытянулись в линии дорог, рубиновые пятна сложились в города, цветное стекло потянулось руслами рек. Через несколько секунд в толще купола сияла живая карта Империи. Ее заметили только те, что стояли ближе, Александр был вынужден сделать несколько шагов вперед, чтобы рассмотреть. Его мать нехотя тоже сделала шаг.

Толпа выдохнула. Воздух вокруг заискрил сдержанным восторгом. Мария Федоровна умела держать лицо. Светящаяся карта впечатляла размахом, спору нет. Для опытного политика это все равно оставалось наглядной географией, изящным реверансом в сторону императора и его министров. Дорогая кабинетная прихоть. Где память? Где семья? Где обещанная дань роду Романовых? Ее взгляд говорил почти вслух: ловко, барон, очень ловко, но не удивили.

Значит, пора. Неужели они думали, что это просто стол с куполом?

Я перенес руку ко второму ключу, более массивному, сидевшему в лицевой бронзовой панели. Этот узел был сердцем устройства, он самый сложный и капризный, даже опасный. Над его калибровкой мы бились до рези в глазах и кровавых ссадин на пальцах.

Короткий поворот. Внутри громыхнул центральный редуктор. Хрустальные диски, лежавшие до сих пор неподвижным массивом, незаметно качнулись. Потом слои пошли в движение, медленно, тягуче, в противоположных направлениях вокруг центральной оси. Светящиеся дороги, реки и города поплыли, перекрещиваясь, ломая прежний рисунок. Для публики это было магией. Я бы назвал это танец небесных сфер в стеклянной вселенной.

Мой внутренний голос криво усмехнулся.

Танец сфер? Ничего подобного. За этой красотой стоял старик Кулибин, который неделями, матерясь сквозь зубы, вытачивал планетарные передачи. Мы оба понимали, что тяжеленный горный хрусталь при малейшем перекосе сотрет золотые перегородки эмали в пыль. Кулибин добивался ничтожного люфта, ладони у него к концу работ были содраны до мяса, зато проклятая махина шла без единого рывка. Он отправил свою работу по моему техзаданию вместе с Иваном, которого мы приютили в моем поместье, куда он приехал на «Авроре».

А алмазы? Десятки крупных, чистых камней, сожравших добрую половину бюджета. Мои огранщики наверняка проклинали мое имя в трех поколениях. Стандартные фасеты для привычной игры света мне не требовались, сверкающие побрякушки для бальных декольте мне даром не сдались. Драгоценные камни пришлось точить как двояковыпуклые линзы. Законы оптики из моего родного 21 века вгонялись в ремесло начала 19 с боем и руганью. Фокусные расстояния, преломление, проклятые аберрации — все это мы считали и пересчитывали. Каждый треснувший алмаз бил по бюджету так, что у Варвары на этот проект начиналась настоящая зубная боль, потому и считала миллион разумной платой.

Хрустальные диски продолжали вращаться, светящийся хаос внутри купола обретал стройность. Линии сходились, пересекались под невозможными углами, собирали новые контуры.

Принцип анаморфоза. Эта мысль родилась, когда Прошка случайно сдвинул стопку черновиков и дворцовых сводок на моем столе. Разобранное изображение выглядело бессмыслицей, но при точном наложении слоев оно складывалось в цельную картину.

Тихий металлический стук стопора. По моей команде Толстой махнул слугам и часть свечей, что была на стенах, начали спешно тушить, создавая легкий полумрак.

Диски остановились. Слои витражной эмали совпали с микроскопической точностью, алмазные линзы, разбросанные в разных толщах хрусталя, встали по одной оптической оси и собрали сложнейший проекционный фонарь.

В пьедестале бил друммондов свет, кислородно-водородное пламя яростно лизало кусок извести. Технологию я собрал на коленке и, кажется, обогнал его появление лет на десять. Концентрированный луч прошил эмаль и алмазные линзы, ударил из купола вверх и в стороны, разрезав дворцовый полумрак.

Стены и высокий потолок парадной залы будто потеряли плоть, пространство раздвинулось и превратилось в огромную живую панораму.

По залу прокатился гул. Люди вжимались в кресла, хватались за подлокотники, за веера, за чужие рукава.

Поверх золоченой лепнины и шелковых обоев расцвели картины из цветного света и тени. Оптика передала изображения, спрятанные в эмалевых слоях, с такой четкостью, что меня самого удивляло то насколько это красиво вышло. Редкий случай, когда я сам был в восторге от результата.

Над головой императора проступил профиль Петра I, сотканный из янтарного и рубинового света. По правой стене плыли контуры Петропавловской крепости, слева сапфировые лучи собирали силуэт Московского Кремля.

Основной редуктор снова двинулся. Пьедестал с куполом медленно повернулся на основании, и световая панорама поплыла по стенам залы. Лица ушедших правителей сменялись архитектурными свершениями, символами побед и державной работы. Мерцание света сквозь эмаль давало картинам дыхание; казалось, еще миг — и Петр дернет щекой, крепостные стены отбрасят настоящую тень, а золоченый потолок Зимнего треснет от тесноты.

Когда купол дошел до нужного положения, луч выхватил новые контуры. Прямо напротив Марии Федоровны вспыхнули знаки ее личного наследия. Из теплого золотистого света поднялись узнаваемые очертания Воспитательных домов, Смольного института, госпиталей, благотворительных заведений — всего огромного хозяйства, на которое она тратила годы, силы и нервы.

Просто стол с куполом? Как вам? В свет, хрусталь и золото я запер то, чем Мария Федоровна дорожила сильнее всего: ее работу, власть, право считать себя матерью огромного хозяйства.

Двор оцепенел, придворные стояли внутри сияющего пантеона Романовых, внутри световой летописи, собранной из