Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль Страница 4

Белозёров открыл рот и закрыл. Голицын стоял перед ним, и от этого тихого человека с мёртвым взглядом веяло такой неподъёмной силой, что хотелось отступить, вжаться в телегу, провалиться в грязь.

— Разгружайте, — бросил Вершинин через плечо, и люди в кожаных доспехах деловито, без суеты полезли в телегу. Рогожа полетела на землю, мешки с соломой — следом. Сундук с золотом подняли вчетвером, крякнув от тяжести, и понесли к передней повозке. Маленький сундучок с камнями подхватил один человек и передал Голицыну. Тот открыл, заглянул внутрь, кивнул и захлопнул крышку.

Всё заняло минуты три. Они работали быстро, слаженно, как будто репетировали.

Белозёров стоял в грязи и смотрел, как его золото перетаскивают в чужие повозки. Кинжал висел в безвольно опущенной руке. Дождь заливал лицо.

Когда последний сундук лёг на чужую повозку, Вершинин подошёл к Белозёрову и заглянул ему в лицо.

— Беги, Еремей, — сказал он тихо. В его голосе не было ни злобы, ни торжества. — Беги быстро и не оглядывайся. Завтра на рассвете Совет Господ объявит, что посадник Вольного города оказался казнокрадом, бросил свой пост и позорно сбежал под покровом ночи. Твоё кресло уже пустое, Еремей.

Он помолчал и добавил ещё тише:

— А если где-нибудь всплывёшь и откроешь рот — мы достанем показания про убийцу и все остальное. И тогда тебя повесят.

Вершинин отступил на шаг.

— Пошёл вон.

Белозёров стоял. Дождь лил по его лицу, стекал за воротник, мочил плащ. Кинжал выскользнул из пальцев и воткнулся в грязь рукоятью вверх. Он даже не заметил.

Вершинин развернулся и пошёл к своей повозке. Голицын — за ним, не оглядываясь. Люди в кожаных доспехах растворились в темноте так же бесшумно, как появились. Повозки тронулись и заскрипели обратно к городским воротам.

Через минуту на грязном тракте за Северными воротами Вольного города остались только двое.

Белозёров и Демьян. Пустая телега. Мокрый плащ. Кинжал в грязи.

Бывший посадник. Бывший глава Гильдии. Бывший хозяин города.

Белозёров медленно поднял голову и посмотрел назад, на тёмные стены Вольного города.

Дождь лил. Где-то далеко, за стенами, спал трактир «Веверин» с резным драконом над входом.

Белозёров стоял на тёмном тракте и не двигался. Идти было некуда.

Крыса сбежала с корабля.

Но тонуть ей пришлось прямо у причала.

Глава 2

Выходной.

Странное слово для человека, который в прошлой жизни не знал выходных. В мишленовском ресторане выходной — это день, когда ты работаешь не шестнадцать часов, а двенадцать. Но здесь, в Слободке, я решил, что сегодня всё будет по-другому. Наш трактир сегодня закрыт, а на двери висит табличка, которую Гришка лично написал кривыми буквами: «Закрыто. Праздник».

Праздник для тех, кто его заслужил.

Я стоял на кухне и взбивал белки привычными движениями. Венчик ходил по миске кругами, белая масса густела, набирала воздух, поднимаясь шапкой. Рядом со мной на табурете сидел Гриша, свесив ноги, которые до пола не доставали, и смотрел на мои руки с таким вниманием, будто я разминировал бомбу.

— Видишь, как пена меняется? — сказал я, не останавливая руку. — Сначала жидкая, потом начинает держать форму. Вот этот момент, когда она перестаёт стекать с венчика, — это называется мягкие пики. Запомни.

— Мягкие пики, — повторил Гриша серьёзно и нахмурился. — А жёсткие?

— Жёсткие — это когда ты перестарался и белок стал зернистым. Тогда выбрасывай и начинай заново.

— Выбрасывать? — Гришка посмотрел на меня с ужасом. — Яйца же! Еда же!

Я потрепал его по макушке.

— Тогда съедай сам. Яйца дешевле чем испорченный торт. Лучше потратить три яйца на учёбу, чем запороть целый корж.

Гриша обдумал это и кивнул с видом человека, который принял сложное экономическое решение.

— А почему они поднимаются? — спросил он, заглядывая в миску. — Белки же жидкие, а становятся как облако.

Я усмехнулся. Шестилетний пацан задавал вопросы, которые половина поваров в моей прошлой жизни даже не думала задавать. Они просто взбивали, потому что в рецепте написано «взбейте». А этот хотел знать — почему.

— Потому что ты вбиваешь в них воздух. Белок внутри как сетка. Когда ты его взбиваешь, эта сетка растягивается и ловит пузырьки воздуха. Чем больше пузырьков — тем пышнее масса. Когда поставишь в печь, жар раздует эти пузырьки ещё сильнее, и бисквит поднимется.

— А если сетка порвётся?

— Тогда бисквит осядет и станет плоским, как блин. Поэтому нельзя хлопать дверцей печи, нельзя стучать по столу и вообще — пока корж в печи, ходи на цыпочках.

Гришка посмотрел на свои ноги, потом на печь и кивнул со всей серьёзностью, будто получил боевой приказ.

Я вылил белковую массу в миску с мукой и начал аккуратно вымешивать снизу вверх. Лопаткой вымешивать, а не венчиком. И нужно мешать нежно, как будто тесто живое.

— Вот тут главное не торопиться, — сказал я. — Видишь, я не мешаю кругами? Я поднимаю снизу вверх. Если мешать как попало — ты выбьешь весь воздух, который только что набил и пышного коржа не будет.

— Снизу вверх, — Гриша повторил и сделал руками движение в воздухе, запоминая телом.

— Молодец.

Я разлил тесто по трём формам и поставил в печь. Жар я проверил ещё полчаса назад. Нам нужен был средний, ровный, без резких перепадов. Бисквит не терпит суеты.

— Теперь ждём, — сказал я. — Сорок минут не открываем и не трогаем.

— На цыпочках, — подтвердил Гриша.

— На цыпочках.

Пока коржи поднимались, я занялся кремом. Молоко, яйца, сахар, мука, капля ванили, которую я берёг как зеницу ока — последний мешочек, привезённый Елизаровым с Юга. Молоко на огонь, довести до первых пузырьков, отдельно растереть желтки с мукой и сахаром, влить горячее молоко тонкой струйкой, непрерывно мешая, и обратно на слабый жар, пока не загустеет.

Гриша смотрел и впитывал. Иногда задавал вопросы — почему тонкой струйкой, зачем мешать, что будет, если перегреть. Я отвечал, и мне нравилось, как его мозг цепко работает. Этот мелкий разбирался в самом процессе, а не запоминал рецепт. Именно это качество отличает выдающихся поваров от остальных.

Из открытого окна тянуло дымом и запахом жареного мяса. Во дворе трактира трое моих пацанов священнодействовали над огнём.

Матвей стоял у большого смокера. Внутри, на решётках, лежал огромный кусок говяжьей грудинки, натёртый солью, перцем и чесноком. Он томился в дыму. Матвей каждые полчаса открывал крышку, проверял цвет корки, сбрызгивал и снова закрывал.

Рядом Макар ворочал на углях