Справедливость для всех - Игорь Николаев Страница 4

Деревянный частокол опоясывает холм с простой хижиной, однако у алчности нет завершения и черты, где следует провести границу, вечный страх потерять гнетет сердца владетелей. Поэтому дерево понемногу заменяется прочным камнем, хижина становится домом. Несколько поколений сменяют друг друга — миг в бесконечной ленте Времени, коему властен лишь Господь — и пытливый взор уже видит целую усадьбу, кладовые, всевозможные постройки. Сердцем же владения становится башня, воздетая к небу с дерзновением и великой изобретательностью зодчих. От башни расходятся каменные стены, от нее же, словно корни, растут казематы, рвы, донжоны и другие всевозможнейшие укрепления. Так возникает, ширится замок, со временем становящийся крепостью…

Родовое владение Молнаров до полноценного замка не доросло, притом нельзя сказать, что естественному процессу помешала некая объективная причина. Просто как-то не сложилось. Размах владений, домуса, и, соответственно, извлекаемый доход, позволял и оправдывал траты, нагнать работников в отработку повинностей тоже принципиальной проблемы не составляло. И все же не сходились воедино средства и насущная необходимость, все время оказывалось, что именно сейчас в наличии более важная потребность, а дружина вполне сильна, защищая от всяческих угроз. Таким образом, баронство ширилось и крепло, прирастая землей, а Молнары по-прежнему обитали в недозамке из, считай, полутора башен. «Полутора» из-за того, что вторая, заложенная почти столетие назад, так и застряла в росте наподобие увечного ребенка, поднявшись едва ли на высоту двух саженей, а затем ее достроили как особо надежный амбар, который сдавали ежегодно откупщикам под хранение собранных податей. Дед нынешнего барона считал это забавным: откупщики действовали по грамоте от семьи Монтейель, одной из Двадцати Семейств, и на ее гербе высилась Осадная Башня. «Башня» собирает и в башню же складывает, причем обе калечные, неполноценные — смешно же!

Нынешний Молнар, названный при рождении диковинно, «по-старине», Ауффартом, еще в отрочестве дал самому себе слово, что не детям, но хотя бы внукам передаст настоящий, хороший замок. Пусть даже сиротский «треугольник», но чтобы не стыдно было. А там, глядишь, мелкими шажочками к приставке «аусф» дойти получится… Сами рассудите, какой ты, к чертям свинячим, аусф, если живешь в простой башне, пусть она сама по себе велика и надежна как маленькая крепость? Не благородный ты господин, а сплошное недоразумение!

Хорошо, когда у достойного человека есть добрая, светлая мечта. Сие облагораживает, возвышает и наполняет жизнь смыслом. Однако Ауффарт за минувшие годы не сказать, чтобы преуспел в намерениях и, откровенно говоря, начал задумываться, уж не проклято ли уважаемое семейство?.. Думы со временем превращались в уверенность, особенно теперь, когда эпически, с невероятным позором, кончилась неудачей попытка ущемить гнусный свиногородишко. Помимо чистого убытка в виде показавшего дно сундучка с монетами, пострадала и репутация — сосед, готовый отдать за нестарого еще барона дочку, внезапно стал вилять, как рыба на слабой леске, брать отсрочку за отсрочкой, так что помолвка незаметно переехала на посленовогодье, а свадьба и того дальше, в туманное и неопределенное «когда-нибудь…».

Пиршественный зал, он же по совместительству большая комната для любых надобностей, кои могут возникнуть, был прост, по-настоящему велик в размере и обставлен с провинциальной роскошью. Поколения более-менее удачливых владетелей тащили в башню все, что, по их мнению, представляло какую-нибудь ценность. С течением времени что-то продавалось, обменивалось, дарилось, утрачивалось иными способами. Остальное — оружие, более-менее целая мебель, шпалеры, красивые занавеси — висело, стояло и лежало, символизируя. В окружении этого кавардака пило и жрало десятка полтора мужчин характерной наружности, из тех, что даже за пиршественным столом не убирают кинжал из-под руки, а также не снимают поддетый жилет из толстой кожи со вшитым кольчужным полотном. Женщин было всего ничего, и те служанки. Почтенная матушка Молнар не изволила почтить вульгарную гулянку присутствием и хворала в собственных покоях. Пиршество, находясь под гнетом описанных выше обстоятельств, а также страдая от нехватки культурного содержания, быстро вырождалось в скверную пьянку, из тех, что заканчиваются плохо, совсем плохо.

— Скоты, — пробормотал барон в такт невеселым думам. Его расслышали, однако никому в голову не пришло интересоваться, кого именно помянул недобрым словом господин. После фиаско с Фейханом господин частенько срывался на ком угодно и без предупреждения.

— Хлевные твари, — добавил Ауффарт, считая в уме приданое, которое растворялось, как ложка патоки в ковше воды.

Двенадцать полос пахотной земли, что дают в хороший год не меньше трехсот «крючных» мешков доброго зерна. Три мельницы, все по давним обычаям под хлебным оброком. «Земля под лугом», то есть полторы сотни возов сена. Кровать с пологом, семь пар больших простыней, накидки для купания, кружевные вуали, полторы дюжины рубашек из тонкого полотна…

— Скоты, — вновь прошипел барон с неподдельной свирепостью и всерьез задумался, ища утоление вспышке злобы, не повесить ли шута. Повесить хоть кого-нибудь!

Но тут к хозяину подбежал один из слуг, склонился над ухом, быстро зашептал с видом человека, удивленного донельзя и гордого от привилегии сообщить первым нечто крайне занимательное. Барон в лице не изменился, но кубок сжал так, что металл вроде бы чуть смялся.

— Веди, — кратко приказал Ауффарт, отбрасывая пустой сосуд, не заботясь о сохранении фамильной ценности. Служанка упала на колени, спеша подобрать кубок и скрыть от господской злобы.

Видя, что происходит какое-то разнообразие, пирующие один за другим отвлекались от вина и жратвы. Затихла песня, исполняемая с душой, но без рифмы и прочих атрибутов. Стало хорошо слышно, как воет предночной ветер в каминной трубе, и трещит под натиском огня сырое дерево. Баранья нога шкворчала, подгорая. Служанка уронила кувшин, разбила его и жалобно пискнула, ожидая наказания. Впрочем всем было не до нее. Храпел под лавкой упившийся до розовых свиней попик, одновременно и падкий, и слабый на хмель. Не ощутив важность момента, за окном, занавешенным плотным одеялом, немузыкально проорал слабопоротый шут:

Еще где же это видано,

Еще где же это слыхано,

Чтобы курочка бычка родила,

Поросеночек яичко снес⁈

Звук оплеухи прервал стихоплетную экзерцию. В самый раз, потому что не слишком затуманенные алкоголем уши теперь могли расслышать шуршание быстрых шагов по утоптанному сену, коим засыпан был башенный пол. Гостей полагалось как-то представить, однако пришли они без свиты, знамен и достодолжного провозглашения, к тому же под надзором башенных охранников, поэтому старший слуга, далекий от куртуазного