Железная рука Императора - Мария Самтенко Страница 39

– Михаил Александрович, полежите вот тут. Сейчас я помогу вам. Схожу на кухню и поищу что-нибудь от пиявок. Закройте глаза, не надо на них смотреть. А Вася пусть сам разбирается.

Степанов послушно опускает веки, снова вытягивается на диване. Приходит мысль – его, наверно, нужно укрыть. Но сначала – снять все кусачее.

Беру ладонь светлости – два пальца, мизинец и безымянный, наскоро перевязаны окровавленной тряпкой. Подозрительно напоминает полосу ткани, оторванную от рубашки.

– Что у вас с рукой? Больно?

Степанов открывает мутные глаза. Кажется, он не сразу понимает, что я от него хочу. Наконец объясняет: тут кому-то очень хотелось, чтобы он рассказал, где оставил компромат на Кирилла Владимировича. Но пальцы, это еще ничего. Больно, конечно, но потерпеть можно. А вот пиявки – это настоящий кошмар.

Ну, ясно. С фобией логика не работает. Еще раз объясняю светлости, что я всего на минуту отойду, и бегу на кухню.

По пути чуть не запинаюсь об егеря – наскоро перевязанного и прибитого до бессознательного состояния. Надо бы проверить, не нуждается ли он в более квалифицированной медицинской помощи. Только помогать уроду, который издевался над Степановым, пусть даже и по приказу, я собираюсь в последнюю очередь.

Нахожу на кухне марлю, вату и спирт и возвращаюсь к Степанову – тот открывает глаза – мутные, словно измазанные гуашью.

– Тише, лежите. Сейчас я все уберу и обработаю ранки, а потом мы с Васей отвезем вас в больницу…

Я осекаюсь, представив, насколько «полезно» для здоровья Степанова мотаться по морозу с температурой, и перехожу к пиявкам. Мажу их спиртом, а если не отваливаются, то сковыриваю ногтем. Светлость наблюдает. Сам он даже не пытается их снимать.

– Михаил Александрович, а вы не пробовали эту жуть заморозить?

– Нет, Оленька, – он отвечает смущенно, почти виновато. – Даже не думал об этом, представляете?

Избавившись от пиявок, я обрабатываю ранки: дезинфицирую и останавливаю кровь с помощью дара. Пожалуй, это даже сложнее, чем с господином «Г.», потому что после пиявок кровь не желает сворачиваться. Но я не оставляю попыток.

Итак, вода! Иди сюда! Медленно и осторожно, чтобы не навредить. И нет, нам совсем не следует вытекать, испарятся или твердеть. В результате свертывания крови образуется фибриновый сгусток, закрывающий рану и препятствующий кровотечению. Если это по каким-то причинам не работает – может, у человека гемофилия или его пиявки покусали – приходится действовать немного по-другому. Впрочем, с каждым укусом у меня получается лучше и лучше.

Наконец я заканчиваю с перевязкой, даю Степанову пить, укрываю своим пальто и поднимаюсь в мансарду – узнать, что там с Васей, и поискать нормальные одеяла.

Василий как раз спускается навстречу. При виде меня он останавливается, тихо спрашивает, как там светлость, и рассказывает:

– Когда Миша был мелкий, его искусали пиявки в пруду. Одна заползла ему в ухо, напилась крови и раздулась. Врач еле вытащил. С тех пор Миша их страшно боится.

– А вот интересно, откуда этот егерь мог об этом узнать? – нежно спрашиваю я, – Даже я не знала, что у Михаила Александровича такая фобия. Думала, он их просто недолюбливает.

Василий молчит. Я бы тоже на его месте молчала, да. Потому, что варианта всего два: тут либо Кирилл Владимирович сообщил – может, он знал, все же родня – либо информацию предоставил приемный отец. Скорее всего, тоже под пытками.

Впрочем, Николаю Михайловичу сейчас явно не до этого:

– Ольга, я хочу попросить вас об одолжении. Отцу плохо, ему нужно в больницу, – серьезно говорит Василий. – Я вижу, вам сейчас не до этого, но помогите довести его до автомобиля.

Глава 41

Сначала, конечно, мне хочется стукнуть Васю и заявить, что Степанову тоже плохо, а про него почему-то речь не идет! Квалифицированная медицинская помощь ему тоже не помешает. Но нет, всем плевать!

Я даже бросаю на него взгляд: светлость дремлет, накрытый моим пальто. Когда я сняла пиявок, он успокоился, выпил лекарство и провалился в сон.

Не уверена, что Степанову пойдет на пользу, если его разбудить, нарядить в тулуп второго, отсутствующего здесь егеря, и отправить на мороз в полуторакилометровую прогулку до Васиной машины! Петербург – это не Сибирь, «минус» тот небольшой, но очень противный из-за близости Финского залива.

С другой стороны, прогулка, может, не пойдет на пользу и Николаю Михайловичу! Сердечникам не рекомендован ни марафон, ни спринт!

– Вася, а вы уверены, что вашего отца в принципе можно ставить на ноги и куда-то тащить? Насколько я помню, медицинского образования у вас нет.

– Как и у вас, Ольга! – раздраженно отвечает Василий. – Что вы предлагаете?

– Предварительно? Вы пойдете один и приведете нам помощь. Хотите – возьмите егеря для убедительности, главное, не угробьте по дороге. Но сначала я посмотрю, в каком он состоянии и не нужно ли перевязать. После вас.

Какое-то время Василий, конечно же, упирается. Но потом соглашается. За это время я успеваю проверить егеря – тяжело ранен, без сознания – подняться наверх и осмотреть Николая Михайловича, осторожно предположив, что у него не сердце, а что-то вроде гипертонического криза. Но это не точно. Тонометра у меня нет, и вообще, я и в лучшие времена не была врачом. Раны – это одно, а гражданские болезни – совсем другое.

Когда я возвращаюсь, по возможности успокоив старого князя и прихватив теплое одеяло, Василий стоит возле дивана Степанова и что-то ему выговаривает. Про то, что пожилые родители не должны страдать из-за его работы!

– Ты ничего не понимаешь, Вася, – отмахивается светлость, пытаясь завернуться в мое пальто. – Отвяжись и дай мне отдохнуть. Я сплю первый раз за два дня.

Отодвигаю Василия, забираю пальто, укрываю Степанова одеялом. Трогаю голову – вроде чуть получше. Найденное на кухне лекарство чуть-чуть помогает, но это, конечно, полумеры.

Когда Вася наконец уходит, Степанов открывает глаза и шипит с дивана:

– Наконец-то мы от него избавились, Оленька! Сил моих больше нет! Идемте сюда.

– Чего вы? От Васи тоже толк был.

Я подхожу к дивану, устраиваюсь рядом со Степановым. После лекарства, короткого сна и, в особенности, избавления от пиявок светлости стало лучше. По его просьбе я начинаю пересказывать события последних дней: особое место в общем цирке, разумеется, занимает рассказ о том, как я добивалась ордера на арест Есении, Николая