Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 37

как запах становился всё настойчивее, всё гуще, начали подходить ближе. Кто-то принёс из дома свою миску, кто-то — горсть солений, кто-то просто стоял, заворожённо глядя на дымящийся котёл. Феррейра, появившийся к концу приготовления, тоже стоял в толпе, опираясь на свой посох, и с улыбкой наблюдал, как Дмитрий, в последний раз открыв котёл, медленно, торжественно перемешивает плов длинной, деревянной ложкой, взрыхляя рис, смешивая его с мясом и овощами, и давая каждому зёрнышку, каждому кусочку пропитаться общим духом и жаром.

— Всё готово, — сказал Дмитрий, когда пар, поднимавшийся от котла, стал прозрачным, ровным, без резких выбросов. — Теперь каждый может подойти и взять себе.

Он поставил котёл на деревянную подставку, чтобы тот остывал, и жестом пригласил всех подходить. Первым, конечно, был Феррейра. Он взял миску, протянутую ему Мидори, и Дмитрий положил ему щедрую порцию плова. Священник, как и многие здесь для еды использовал тонкие бамбуковые палочки, какими ловко захватывал рис. Попробовал, и его лицо, обычно сдержанное, озарилось удивлением:

— Господи Иисусе, — тихо сказал он по-португальски, затем перешёл на английский, — это же не просто еда, Дзимитори. Это целое искусство! Рис — нежный, рассыпчатый, каждое зёрнышко отдельно друг от друга, а внутри такой вкус, такая глубина… Я не знаю, с чем это сравнить. Это прекрасно!

Следующими подошли Пахарь и Рыбак. Они тоже взяли по миске, попробовали, и на их лицах застыло выражение изумления. Пахарь, мужчина обычно молчаливый и хмурый, вдруг широко улыбнулся, обнажив редкие, пожелтевшие зубы, и что-то сказал по-японски. Смысл слов Дмитрий не уловил, но интонация была понятна: «Вкусно!». Рыбак, слегка прикрыл глаза медленно прожевал и кивнул, а затем взял ещё ложку — на пробу — и снова кивнул уже более утвердительно. Дети, которым тоже достались порции, уплетали плов с такой скоростью, что Дмитрий даже забеспокоился, не подавятся ли они. Но всё обошлось. Вскоре образовалась небольшая очередь, и Дмитрий, как заправский кашевар, стоял у котла, раздавая плов всем желающим. Феррейра, поев, сел на бревно неподалёку и с улыбкой наблюдал за этой картиной.

— Я не думал, что это так, — сказал он Дмитрию, когда тот подошёл к нему, чтобы тоже немного отдохнуть и предложить ему налитую Мидори чашку чая. — Я ожидал, что они будут отнекиваться, бояться, но они едят так, будто это их последний день. Ты создал не просто еду, Дзимитори. Ты создал праздник посреди этого серого, дождливого дня. Они улыбаются. Я не видел их такими счастливыми уже давно. Спасибо тебе.

— Я рад, что им понравилось, — устало, но довольно улыбнулся Дмитрий. — Это маленькая благодарность за то, что они для меня сделали.

Когда большая часть плова была съедена, а котёл почти опустел, крестьяне, один за другим, начали расходиться по домам, унося в своих мисках остатки угощения для тех, кто по какой-то причине не мог прийти. В воздухе всё ещё витал аромат жареного мяса и специй, смешанный с запахом влажной земли и тихой радости. Феррейра подошёл к Дмитрию, когда тот уже начал собирать посуду и готовиться к вечернему отдыху, и взял его за локоть:

— Сын мой, я хочу с тобой кое-что обсудить. В моей миссии появилось кое-что, что касается тебя напрямую, и я должен сообщить тебе об этом.

— Что-то нехорошее? — спросил Дмитрий, на мгновение напрягшись.

— Смотря с какой стороны на это посмотреть….— покачал головой священник. Помнишь, я говорил тебе, что отправил депешу в Макао, нашему Великому Визитатору, дону Алессандро Валиньяно?

— Помню, — Дмитрий кивнул, хотя на самом деле эта мысль слегка вытеснилась из его головы ежедневными заботами о доме и работе.

— Так вот, — Феррейра понизил голос почти до шёпота, — сегодня с утра пришёл корабль из Макао. Он привёз не только товары, но и людей. И одним из них был посланник самого дона Алессандро. Он приплыл сюда, чтобы лично встретиться с тобой и поговорить о том, что было написано в депеше. Видишь ли… Великий Визитатор заинтересовался твоей историей. Он хочет услышать всё от тебя самого — откуда ты взялся, как попал на этот остров, и что ты думаешь о здешней жизни. Поэтому завтра, когда дождь окончательно утихнет, я приду за тобой, чтобы отвести тебя в нашу миссию. Там ты встретишься с этим человеком. Его зовут отец Мануэл Карвалью, он — главный заместитель дона Алессандро в этих землях. Это очень важный человек в ордене, и он был прислан сюда лично Великим Визитатором, чтобы разобраться в твоей ситуации.

Дмитрий замер, обдумывая услышанное.

— Понятно, — сказал он. — Значит, его святейшество из Макао хочет встретиться со мной лично.

— Да, — подтвердил Феррейра. — Но не переживай. Я буду рядом. Я буду переводить для вас, если потребуется. Отец Карвалью говорит на португальском, испанском и немного на латыни. Английский он знает плохо, поэтому я буду помогать. Тебе нечего бояться, если ты честен и открыт. Просто расскажи ему свою историю — ту же, что и мне — о том, как ты плыл из Макао, как потерпел крушение, и как тебя выбросило на берег.

— Я понял, — кивнул Дмитрий, подавляя лёгкую дрожь, пробежавшую по спине от того, как просто и естественно прозвучал его новый, выдуманный, но уже почти привычный образ жизни в этом мире.

— Отлично, — одобрительно сказал Феррейра. — Тогда завтра, когда дождь закончится, я приду за тобой. Оденься получше — у тебя есть то тёмно-синее кимоно, в которое ты переодевался для суда у даймё? Да, возьми его. И будь готов показать себя как достойный и уважаемый человек.

Они попрощались, и Дмитрий остался один, глядя на чёрное, звёздное небо, проступающее сквозь рваные облака, и ощущая, как внутри него смешиваются странные чувства. С одной стороны — облегчение от того, что его жизнь наконец обретает какие-то более устойчивые рамки, а с другой — дрожь перед новым, неизвестным, перед встречей с человеком, от которого могла зависеть его дальнейшая судьба.

На следующий день после обеда, когда дождь наконец-то прекратился окончательно, и солнце пробилось сквозь просветы в облаках, заливая землю тёплым, золотистым светом, отец Феррейра явился к дому, где остановился Дмитрий на время стройки. Священник был одет в свою лучшую, праздничную сутану — чёрную, с серебряным крестом на груди, без единого пятнышка, потому она казалась особенно торжественной. В руках он держал, вместо обычного посоха, тонкую деревянную трость с