700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей Страница 35

И тут Лёха, к удивлению и Роже, и Поля, высказал всё, что давно накипело у него на душе:

— Разжаловать надо таких героев и гнать поганой метлой из ВВС.

Роже побледнел. Поль напрягся.

— Я это про себя, если что. Снял вооружение в ста километрах от фронта. Запомни, Роже: героизм — это всегда следствие чьего-то распи***яйства.

Он помолчал секунду и продолжил уже другим тоном:

— А что касается кино и журнала… ну ты правда мудак, что ли? Нет, Поль, ты скажи, у тебя в звене только пара мудаков или это заразно и их уже целая эскадрилья? Нет точно! Смотри, и до пехоты эпидемия дошла! Вы же слышали генерала!

Поль внутренне расслабился, засмеялся и развёл руками.

Лёха же снова повернулся к Роже:

— У Франции должен быть французский герой. Правильно режиссёр всё сделал. Тебе хоть дали что-то?

— Médaille de l’Aéronautique — Медаль лётных заслуг… — пробормотал Роже так, будто снова извинялся.

— Вот это и правильно, — кивнул Лёха. — А про таран — я вам по секрету скажу, просто в этот момент пуля в ногу попала и рука дернулась не в ту сторону! Что бы я, в трезвом уме и здравой памяти полез рубить винтом яйца бюргерам⁈

— Так! А чего вы стоите и мне зубы заговаривает⁈ Кислятину свою с пузыриками принесли? Ну и чего сидим, кого тогда ждем?

И впервые за весь разговор Роже улыбнулся — осторожно, как человек, которому только что вернули право быть собой и достал из сумки пару бутылок Moët Chandon Brut Imperial.

— О! Смотри Поль, а летчики твоего звена не совсем безнадёжны! — радостно произнес Лёха, потирая лапы.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Проводив товарищей, устав от поздравлений, речей и бесконечных рукопожатий, Лёха в конце концов отцепил медаль с груди, получил на прощание бодрый плевок йодом в место укола от дежурной медсестры и с тем редким чувством счастья, какое бывает только у человека, которому наконец разрешили ничего не делать, завалился спать.

Ночью, когда он спал на спине, честно и без задней мысли, одеяло почему-то решило отправиться в самостоятельное путешествие куда-то к подножию кровати. Лёха смутно почувствовал прохладу, потом какое-то движение, а затем в темноте раздался низкий, слегка рычащий женский голос с придыханием:

— Ну и где тут наш герой?.. О… какой горячий!

С этого момента от Лёхи уже мало что зависело. В полной темноте валькирия, судя по уверенности движений, отлично знавшая, чего хочет, взяла инициативу в свои энергичные руки. Лёхе оставалось лишь проявлять чудеса осторожности и эквилибристики, памятуя о ноге и стараясь не совершить ни одного лишнего движения, способного превратить слияние в экстазе в медицинский инцидент.

Получив на прощание тёплый и нежный поцелуй и пожелание скорее выздоравливать, он почти мгновенно провалился обратно в сон, довольный жизнью и собой в самых широких из допустимых пределах.

Каково же было его удивление, когда спустя какое-то время история решила проверить, как он усвоил материал. Одеяло снова исчезло, взлетев в ночи, пижамные штанишки вновь проявили склонность к самовольному отступлению, и в темноте раздался чуть нетерпеливый женский голос, настроенный… явно настроенный на конкретный результат.

— Вот они, современные герои… Дрыхнут! Всё самой делать приходится. О… какой горячий!

Дальнейшее развивалось по уже знакомому сценарию, с небольшими, но приятными вариациями. Сквозь сон Лёха пытался уловить разницу и ему почему-то казалось, что женское тело на этот раз было несколько мягче и податливее, насколько вообще допустимо применять подобные определения к девушкам, действующим так решительно.

— Завтра чтобы был в отличной форме, мой герой! — на прощание зубки с податливыми губами нежно куснули его за губу.

Не уронив честь Австралии и во второй раз, Лёха благополучно был разбужен утром к завтраку. Он проснулся переполненный силами, с удивительным ощущением, что жизнь в целом устроена не так уж плохо и даже нога, если прислушаться, болит заметно меньше. Можно сказать совсем и не болит.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Режиссёр говорил быстро, захлёбываясь собственным восторгом, словно боялся, что идея убежит раньше, чем он успеет её досказать. Он жестикулировал, рисуя в воздухе самолёты, пикирования и переплетающиеся судьбы на фоне облаков, убеждая всех сразу и каждого по отдельности, что это будет не фильм о войне, а история о любви и мужестве, где война служит всего лишь декорацией, снятая с правильного ракурса.

— Героические лётчики, — вопил он, — лица ветром обожжённые, рёв моторов, любовь не ждёт, а смерть промахивается. Публика плачет, а потом бежит покупать билеты ещё раз. И ещё, и ещё!

Лёха попрощался с Жаном, крепко пожав руку., С Мишель — осторожно и чуть дольше, чем требовали приличия, прижавшись в её щеке.

— Мадлен, надеюсь, вы будете на съёмках, — сказал он, обняв каскадёршу и по-французской традиции обозначив поцелуй громким чмоком около её уха, — без вас этот фильм даже с разбега не взлетит.

Мишель и Мадлен настороженно переглянулись. С удивлением, когда обнаруживают, что в комнате внезапно появилась конкурентоспособная реальность. Во взглядах мелькнула тень женского интереса, лёгкая ревность и почти невинное сравнение — что это был за трюк.

В этот момент появился фотограф. Он возник тихо, как всегда появляются люди с аппаратами, уже заранее зная, что история сейчас будет.

— Минуточку, — сказал он, поднимая камеру.

Они сбились в кучу: режиссёр с Мадлен, Жан, Лёха и Мишель. Яркая вспышка стеганула по глазам и фотоаппарат радостно щелкнул, навсегда закрепив момент, который будет самым правдивым кадром во всей будущей картине.

— Поразительные существа, женщины, — произнёс наш герой, глядя вслед переваливающемуся на не очень ровной дороге автобусу, увозившему вдаль таких разных и таких одинаковых мадемуазелей. — Полны сюрпризов.

Глава 17

Смешно и недолго

Март 1940 года. Учебный аэродром Франказаль, окрестности Тулузы, Франция.

Лёха увидел первый в своей жизни беспилотник совершенно не так, как об этом потом рассказывают в умных книжках и на скучных лекциях. Без фанфар, без будущего, без научной фантастики. Просто стоял он на предполётном инструктаже в учебной части и зевал душой.

Собственно, в учебной части он оказался волею той самой бюрократической машины французских ВВС, которая умеет работать безукоризненно — когда нужно кого-нибудь наградить бумажкой или ни в коем случае не отпускать живого человека на свободу. Машина провернулась, щёлкнула, выплюнула распоряжение, и Лёха, не успев толком понять, что произошло, уже числился временно прикомандированным, что по-французски означало навсегда, но с надеждой.

На следующий день после отъезда кинодив персонал госпиталя и прочие случайные свидетели мирной жизни были потрясены. Во дворе, при минус двух, стоял голый по пояс молодой австралиец и занимался зарядкой. Он кряхтел, морщился, скрипел суставами, как плохо смазанная дверь, но упорно протаскивал своё тело сквозь боль, холод и остатки здравого смысла. Сёстры тихо шептались, глазея на такое завлекательное и пышащее паром молодое тело. Начальник госпиталя украдкой перекрестился, хотя был убеждённым атеистом.

А потом австралиец побежал. Не совсем уверенно, с лёгкой хромотой, но с выражением лица человека, который решил, что если уж умирать, то хотя бы на свежем воздухе. Он бормотал какие-то странные австралийские заклинания, от которых у французов начали бы краснеть уши.

— Бл…ть! Чтоб я так жил! Пи…ц! Эй вы, хреновы человечки! Быстро подключайтесь давайте!

Через месяц же он стоял перед врачебной комиссией, аккуратно вымытый, выбритый и заранее раздражённый. Попытка уволиться провалилась с треском и нафиг. Ему терпеливо объяснили, что раз все конечности находятся при нём, в основном на привычных местах, то контракт остаётся в силе, а сам он будет переведён на штабную работу до его доблестного окончания. Отмазка про то, что он не умеет читать на ихнем лягушачьем языке, впечатления не произвела — будете ставить штампы.