Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль Страница 34

Через двор я не пошёл. Прижался к стене амбара, скользнул вдоль неё до угла — дом стоял в десяти шагах, чёрная громада с высоким крыльцом. Заднее крыльцо, для челяди, нашлось с торца. Дверь была заперта изнутри на щеколду, но щеколда — это для честных людей. Нож в щель, подъём, тихий стук. Я замер. Никто не отозвался. Скользнул внутрь.

И будто в другой мир шагнул.

Снаружи остались чад, вопли и вонь, а здесь стояла тишина. Пахло воском. Сухим деревом и немного травами. Под ногами вместо грязи лёг гладкий тёсаный пол, дальше, в переходе лежал ковёр, в котором сапог тонул. В темноте угадывалась резьба на столбах, блестели медные оковки сундуков вдоль стен.

Вот так живёт человек, который держит в долгах полгорода.

Дым сюда почти не натянуло — так, горчило слегка. Тряпку с лица я не снял. Пусть дальше висит. Рожа моя в этом доме — самое лишнее, что может быть.

Со двора донёсся новый крик — уже не панический, а командный. Кто-то там начал собирать людей в кучу. Значит, счёт пошёл ещё быстрее. Пока они проморгаются, пока пересчитаются, пока сунутся в амбар и найдут покойников и дыру в полу — у меня есть время на один быстрый обыск, не больше.

Горницу хозяина я искал по простому правилу: в любом доме лучшая комната смотрит окнами на двор, чтобы хозяин видел своё добро. Мощная, широкая лестница с перилами в резьбе наверх нашлась за переходом. На ступени я наступал, у стены, где дерево не скрипит.

Наверху оказался длинный переход, и я двинулся по нему вдоль стены, пробуя двери. За первой оказалась опочивальня, откуда пахнуло свежим бельём и лампадным маслом. За второй теснилась какая-то клеть, забитая рухлядью до самого потолка. Я приоткрывал их одну за другой и слушал, как во дворе крики становятся злыми. Кто-то всё же организовал охрану. Дым садился, время моё горело, а дом стоял вокруг большой и чужой, и где в доме Лобан прячет свои бумаги — леший его разберёт.

Третью дверь я открыть не успел.

Она распахнулась изнутри, и на меня вылетел человек со свечой. Он вписался мне в грудь с разбегу, свеча покатилась по полу, огонёк заметался. Человек отшатнулся, набрал воздуху — и тут же увидел меня всего разом: тряпку до глаз, грязь, нож. Воздух вышел из него без крика, как из проколотого бурдюка.

Я взял его за ворот и вернул в комнату, из которой он так спешил. Прикрыл дверь. Поднял свечу с пола, пока пламя не занялось.

Комнатка была писарская. Стол стоял у оконца, на нём чернильницы, на столе раскрытая учётная книга. Сам он стоял, вжавшись в стол задом. На вид щуплый мужичонка в кафтанишке, и пальцы у него были в чернилах. Дым, стало быть, натянуло и наверх, вот грамотей и рванул спасать шкуру.

— Тихо, — сказал я. Мокрая тряпка глушила голос, делала его чужим, и это было мне на руку. — Крикнешь — помрёшь раньше стражи. Понял? Кивни.

Он мелко, часто закивал, не сводя глаз с ножа.

— Хозяйские грамоты. Расписки, кабала, долговые записи. Где лежат?

— Я… — он сглотнул. — Я цифирь свожу… мне не… хозяин сам приносит, сам уносит…

— Откуда приносит?

Писарь молчал. На его лице шла борьба. Страх передо мной боролся со страхом перед Лобаном. Я качнул ножом, помогая первому страху.

— Из горницы! — выдохнул он. — Из своей горницы, дальше по переходу! Запирается там, как с грамотами дело имеет, один сидит по пол ночи… Выходит — грамоты при нём. А где там, в каком месте — вот крест, не ведаю! Он мне кошель пересчитать не доверит, я седьмой год как за замком живу!

Похоже на правду. У паука вроде Лобана любопытный счетовод до седьмого года не дожил бы.

— Веди.

Он засеменил по переходу, спотыкаясь, я шёл следом. Хозяйская горница располагалась в конце. Дверь как дверь, только замок на ней висел с добрый кулак. К замку есть один ключ, и тот у хозяина на поясе — это писарь пролепетал сам, без вопроса, лишь бы быть полезным.

Замок я трогать не стал. Нож вошёл в щель у пробоя, я навалился, дерево хрустнуло — и пробой вылез из гнезда вместе с замком. Дверь подалась. Я вдвинул писаря внутрь перед собой, как щит, и вошёл сам.

Свеча высветила богатую горницу. Стол под книгами у окна, печь в изразцах в углу, лавки, поставец, пара сундуков по стенам. Сквозь оконный пузырь во дворе плясали факелы.

— В угол, — сказал я писарю. — Сядь на руки. Будешь тих — будешь жив.

Он стёк в угол и замер, а я поставил свечу на стол и повёл взгляд по горнице, круг за кругом.

Где-то здесь его добро.

Сундуки я отмёл сразу. Сундук — первое, куда лезет вор, и Лобан это знал не хуже меня. Они для отвода глаз стоят. Я всё же откинул крышки — так и есть. В одном меха, во втором посуда серебряная. Богато, но не то.

Поставец — мимо. Лавки я простучал ногой — звук везде шёл глухой. Под половицы Лобан бумагу не сунет. Тайник под ногами — дурость. Оставались стол и печь.

Стол был здоровый, дубовый, на резных ногах. Я присел, оглядел столешницу снизу, простучал. Дерево как дерево. Ящик выдвинул, вывалил барахло. Там нашлась писчая дрянь, воск, шнуры. Дно у ящика одинарное. Здесь тоже нет.

Со двора крикнули — ближе, чем раньше. Уже от крыльца. Я поднял глаза на печь.

Хозяин сидит тут один по полночи. Грамоты выносит и уносит. Значит, тайник такой, чтобы брать было сподручно — не ломом же он каждый раз стену разбирает. Что-то съёмное должно быть. Что-то, что ходит туда-сюда и не оставляет следов.

Я повёл ладонью по изразцам. Простукивать все — ночи не хватит. Я зашёл сбоку, глянул на печной бок против свечи, как смотрят на воду против солнца. И увидел несоответствие.

Один изразец сидел не так, чуть выпирал, и швы вокруг него были чище соседних. Руки у Лобана были аккуратные, да только тысячу раз тронутое место всегда себя выдаёт.

Я поддел изразец ножом. Он легко вышел из гнезда. За ним чернела ниша и в нише лежал малый ларец с плоским замочком. Я вытянул его и поставил на стол. Замочек был игрушка против амбарного, я свернул его рукоятью ножа