Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения Страница 33

Я достал свой боевой нож — отточенный, с которым я прошел десятки битв. Лезвие блеснуло в полумраке. Прижал лезвие к собственному предплечью, и с силой провел. Боль, острая и чистая, пронзила нервные окончания. Темная кровь выступила из пореза, медленно стекая по коже. Я обмакнул палец в кровь и провел им по грубому лоскуту, затем по шелковому. Алая капля впиталась в ткани, навсегда связывая их. Связывая меня. С ней. С этой клятвой.

— Никто, — прошептал я в гробовой тишине подвала, и мои слова повисли в воздухе, как обет. — Никто не причинит тебе вреда. Пока я жив. Я буду твоей тенью. Твоим щитом. Твоим мечом. Даже если этот меч направлен против тех, кого ты считаешь друзьями. Даже если тебе это не понравится. Даже… даже если это поставит меня против него.

Это была не клятва верности ему. Это была клятва ей. Только ей. Я прошел прямиком на кухни дворца. Повара и слуги засуетились, застыли в почтительных поклонах. Я игнорировал их, подошел к столу, где готовили подносы для невест. Я взял случайное яблоко с одного из них — идеальное, румяное.

— С этого момента, — мой голос прозвучал громко, рубя суетную тишину кухни, — все, что предназначено для избранной Эмилии, будет проходить через меня. Еда. Вино. Все. Лично.

Я не стал ждать ответа. Я откусил от яблока. Сок брызнул. Сладкий. Без яда. Я бросил надкушенное яблоко обратно на поднос.

— Принести мне ее ужин. Сейчас. И стоять здесь, пока я не закончу.

Повар, бледный, как мука, кивнул и бросился исполнять. Пока я ждал, ко мне подошел один из моих орков, Брок.

— Генерал? Все в порядке?

— Нет, — ответил я прямо. — Кто-то попытался убрать одну из невест. Ядом. С этого момента мы удваиваем бдительность. Ты лично отвечаешь за то, чтобы никто из чужаков не приближался к ее покоям. Никто. Понятно?

Брок выпрямился, его лицо стало суровым.

— Понятно, генерал.

— И, Брок… — я понизил голос. — Держи это пока между нами. Только наши ребята. Дроу не доверяй.

Он кивнул, понимающе сверкнув глазами.

— Будет сделано.

С едой в руках я отправился к ее покоям. Я не постучал. Вошел, поставил поднос на стол и осмотрел комнату одним быстрым, оценивающим взглядом. Окна. Дверь. Укрытия. Ничего подозрительного. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них читался испуг, остатки слабости и… вопрос.

— Ешь, — бросил я коротко, отламывая кусок от хлеба с ее тарелки и отправляя его в рот. — Все чисто.

— Что… что ты делаешь? — ее голос был хриплым.

— То, что должен был делать с самого начала, — ответил я, пробуя виноград. — Охраняю тебя. По-настоящему.

Я подошел к кровати и протянул ей кубок с водой — тот, из которого отпил сам.

— Пей. Не бойся.

Она взяла кубок дрожащими руками и сделала маленький глоток. Мы смотрели друг на друга.

— Грем… я… — она попыталась что-то сказать, но слова застряли у нее в горле.

— Молчи, — я прервал ее, но не грубо. Твердо. — Ешь. Набирайся сил. Остальное… остальное подождет.

Я отступил к двери и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Я не собирался уходить. Буду стоять здесь. Охранять. Быть той самой тенью, в которой она сейчас нуждалась больше, чем в чьих-либо ласках или словах. Она смотрела на меня, а потом медленно, послушно, начала есть. И в ее глазах, помимо страха, появилось доверие. И этого пока было достаточно. Для начала.

Глава 30

Эмилия

Сон не шел. Я лежала на спине, уставившись в бархатный полог кровати, и сквозь ткань проступали призрачные блики светящихся кристаллов. Они казались похожими на глаза. Его глаза. Холодные, всевидящие. Или ее — Лиры — полные лживого сочувствия. А может, его — Грема. Даже после того, как служанки сменили постельное белье, проветрили, даже после того, как я сто раз вымылась. Его запах — холодная смесь ночных цветов, кожи и власти — въелся в саму кожу, в память тела, в легкие. Каждый вдох напоминал мне о нем. О его руках. Его губах. Его… владении.

Стыд должен был сжечь меня заживо. Я должна была рыдать, рвать на себе волосы, ненавидеть его лютой ненавистью за то, что он сделал. За то, как он взял меня, заставил откликнуться на его прикосновения с той дикой силой, что не оставила камня на камне от моей воли. Но. Под стыдом, глубоко-глубоко, тлел уголек. Маленький, теплый, опасный. И он разгорался с каждым воспоминанием. О той всепоглощающей мощи, что пронеслась через меня, сметая все на своем пути — стыд, саму меня. Это была сила самого мира, темная и сладкая, как запретное вино, и она оставила во мне свой неизгладимый след, свою жажду.

Это было неправильно. Но тело не лгало. Оно помнило. И скучало. Оно скучало по тому самому опустошению, что оборачивалось странным, пугающим насыщением. В тишине комнаты, нарушаемой лишь мерцанием кристаллов, я пыталась отделить себя — ту, что была до него, — от той, что осталась после. Но границы стерлись, как песок под напором прилива.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, сердце екнуло. Он? Но нет. В проеме стоял Грем. Огромный, мрачный, с лицом, как высеченным из камня. В руках он нес поднос. Он вошел без стука, поставил еду на стол и… начал ее пробовать. Методично, без выражения на лице, отламывая куски хлеба, пробуя фрукты, отпивая из кубка. Я смотрела на него, онемев от изумления. Что он делал? Эта осторожность была красноречивее любых слов. Мир вокруг был не просто враждебен. Он был ядовит.

— Ешь, — его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. — Все чисто.

Он подошел ко мне и протянул кубок с водой — тот, из которого пил сам. Его пальцы коснулись моих. В этом мимолетном прикосновении не было ни намека на желание Маэльвира, ни на его собственнический трепет. Была простая, суровая необходимость.

— Пей. Не бойся.

Я взяла кубок и сделала глоток. Вода была прохладной, чистой. А он отошел и встал у двери, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он не смотрел на меня. Он смотрел за меня. Осматривал комнату, вслушивался в тишину коридора. Он был настороже, как сторожевой пес, чья вся жизнь свелась к охране