Возрождение Легенды - Антон Боярин Страница 30

Следующие часы он методично, без выражения, учил меня тому, за что в Академии отчисляют.

Как бить в горло костяшкой — тычком от плеча, без замаха, чтобы человек на несколько секунд перестал думать обо всём, кроме воздуха. Как ломать колено с внешней стороны, куда оно не гнётся. Как заходить в слепую зону — полметра за лопатками, где даже опытный маг реагирует на четверть секунды позже, чем спереди.

— Этой четверти хватает, — сказал он. — На ней держится половина того, что я умею.

— А если противник знает про неё?

— Тогда побеждает тот, у кого список длиннее. — Он поймал мою правую руку, вывернул и придержал, и я оказался на носках, лицом вниз, с плечом на грани. — У меня список длинный. Постарайтесь не кончиться раньше, чем я его покажу.

Мы повторили это раз двадцать, и на восемнадцатом я выкрутился: въехал ему пяткой по своду ступни и ушёл под руку, вместо того чтобы тянуть плечо из захвата.

Воронов потёр ступню и впервые за утро оглядел меня как человека, а не как задачу.

— Вот так, — сказал он. — Не красиво. Правильно.

Он подобрал куртку и на ходу, не оборачиваясь, добавил:

— И ещё. Вчера вечером мне пришла бумага. Завтра в девять я приезжаю за вами на Пречистенку, и вы едете со мной не на полигон.

— Куда?

— Куда скажут, — ответил Воронов. — Оденьтесь прилично.

* * *

Наталья Ивановна Вьюгова стояла перед раскрытым шкафом и второй раз перекладывала с места на место одну и ту же вещь.

В шкафу висело мало. Форменный кафтан, который она не надевала четыре года. Три рубахи. И тёмные глухие платья с вязаными платками — то, во что она одевалась каждое утро эти четыре года, потому что старуха одевается раз и навсегда и вопроса, что надеть, себе не задаёт.

Тренировочный костюм висел с краю, отдельно от остального. Его она завела три недели назад, когда стала выводить мальчика во двор: закрытый до горла и до пят, удобный и ничей.

На нижней полке, под бельём, лежали шорты.

Она купила их в Иркутске одиннадцать лет назад, у китайского торговца, за смешную цену, и носила два сезона: в них хорошо работалось на жаре. Тёмно-серые, короткие, из плотной ткани, не скрывающие ничего. На полигоне, где кроме тебя одни мужчины и все они тебя боятся, одежда перестаёт быть одеждой и делается инвентарём.

Она достала их и положила на кровать рядом с костюмом.

Потом посмотрела на оба варианта и сказала вслух, в пустую комнату:

— Дура.

Слово получилось спокойное, констатирующее, без злости. Констатировать она умела: сто с лишним лет службы приучили её называть вещи их именами, особенно неприятные, особенно свои.

Потому что дело было не в жаре — в Москве стоял сентябрь. И не в удобстве: костюм она завела сама, под себя, и за три недели не нашла в нём ни одного недостатка. Дело было в том, что завтра в семь утра во двор впервые после клуба придёт восемнадцатилетний мальчик и она весь вечер думает о том, как будет при нём выглядеть.

Восемнадцатилетний.

Она села на кровать рядом с двумя разложенными вещами и стала перечислять по порядку, как улики. Ему восемнадцать лет, и он первокурсник. Ей — сто двадцать три, из которых последние восемьдесят она провела в чине, который в этой стране имеют четверо.

Она была на четырёх войнах. Она отказала Императору четыре года назад и уехала на границу с Китаем, потому что ей стало проще выглядеть старухой, чем каждый день быть событием.

И вот теперь она сидела на кровати и решала, в чём выйти на двор.

Наталья Ивановна встала, взяла шорты и убрала их обратно под бельё. Закрыла шкаф.

Потом снова открыла.

Четыре года она носила восемьдесят, и четыре года ей никого не хотелось. Вот что было в старухе самым удобным. Старому телу ничего не нужно. Оно ест, спит, ноет к дождю, и внутри у него тихо так, как не было тихо ни разу за сто лет службы.

Три недели назад она перестала быть старухой: чужой спиной и чужими руками мальчику удар не поставишь. На второй день она поймала себя на том, что смотрит, как он стягивает через голову мокрую рубаху. С тех пор ловила каждый день.

Механику она знала лучше, чем ей хотелось бы. Чем сильнее маг, тем труднее ему зачать: при такой плотности маны на ребёнка уходят годы, и тело начинает торопить сильно заранее — не намёком, в голос. На этом стоит и закон о многожёнстве, и половина имперских браков. Восемьдесят лет она глушила это службой, границей и чином. Последние четыре — просто возрастом, которого у неё не было.

Хотеть — понятно. Непонятно, зачем она весь вечер стоит перед раскрытым шкафом.

Дело было не во внешности. Внешность она себе делала любую, какую хотела: аспект Изменения Формы не спрашивает, сколько тебе лет, и восемьдесят она носила четыре года так же легко, как двадцать пять — на приёмах у Императора. Захоти она понравиться мальчику — хватило бы поворота головы, и никакие шорты для этого не понадобились бы.

Дело было в том, что она не хотела нравиться. Она хотела, чтобы он посмотрел. Разница между этими двумя вещами составляла примерно сто лет её жизни, и Наталья Ивановна знала эту разницу очень точно.

Мальчик не смотрел.

Три недели назад она сменила форму при нём, стоя в двух шагах, — сначала в красивую женщину лет двадцати пяти, потом в себя, — и сделала это грубо, нарочно, чтобы проверить, как он держится. Восемнадцатилетний обязан был покраснеть, отвести глаза или посмотреть слишком прямо. Он долил себе чаю. Тогда она решила, что он холодный.

Потом были три недели двора, тесак, ножны, пойманные за устье левой рукой, и удар в столб с расчётом на то, что дерево не отпустит, и «дома» вместо ответа на вопрос, где его учили, — и она перестала думать про холодность. Она стала думать про то, кто это.

А позавчера, в последнее утро перед клубом, она взяла его за бока — двумя ладонями, чтобы поставить корпус правильно, как ставила сотню человек до него, — и почувствовала, что он не среагировал. Совсем. Ни напряжения, ни дыхания, ни того короткого замирания, которое даёт любой мужчина, когда его касаются женские руки.

Он просто перенёс вес так, как ему показали,