Держать - Lanfir Страница 3

Он не стал этого говорить. Он посмотрел на её спину и доел.

Отец пришёл с поля поздно и сел есть молча. Мать что-то сказала ему у печи, тихо, в четыре или пять слов. Отец не ответил. Он доел, вышел на порог и сидел там, пока не стемнело.

Мин слышал оттуда камень. Отец два раза принимался точить заступ и оба раза бросал, а заступ был уже правленый и точить его было незачем.

Ночью Мин проснулся и услышал их за перегородкой.

— …никогда такого не было, — говорила мать.

Отец сказал что-то короткое.

— И что теперь? — сказала мать.

Отец опять сказал коротко, и Мин не разобрал, а переспросить было не у кого. Потом стало тихо, и он лежал и слушал тишину, и почему-то не спалось долго, хотя локоть уже не щипало.

Три дня прошли обыкновенно.

Мин носил воду утром и перед темнотой. Двести восемнадцать туда, двести тридцать один обратно. Один раз обратно вышло двести двадцать девять, и он сходил ещё раз, проверить: вышло опять двести тридцать один. Значит в тот раз сбился он, а не число.

С ним никто не заговаривал про смотрины. Мать не заговаривала особенно старательно.

Зато заговорили дети.

На второй день кузнецова дочка спросила его у ключа, правда ли, что он не знает, какой огонь. Она спросила без злобы, ей было любопытно. Мин сказал, что не знает, и спросил в ответ, какой. Она подумала и сказала: «Живой». Он спросил, как это проверить. Она пожала плечами и ушла с вёдрами.

К вечеру это уже повторяли. Быков брат кричал ему через дорогу: «Какой — это как? Какой — это как?» — и смеялся. Смеялся он не потому, что было смешно, а потому, что так кричали взрослые дома и выходило, что можно.

Мин один раз погнался за ним и не догнал. Второй раз не погнался.

На третий день, утром, отец взял заступ.

Он собирался на дальний ключ, как собирался каждую осень. Мин это знал: осенью чистят, зимой ключ не берут, весной он идёт грязный, если не чистить. Ничего в этом не было.

Мать вышла следом, в платке.

— Я с тобой, — сказала она.

Отец посмотрел на неё, ничего не сказал и стал ждать, пока она подвяжет платок.

Зачем она пошла, Мин так и не узнал.

Он стоял в дверях и смотрел, как они идут через двор, и вдруг сказал:

— Не ходите.

Мать обернулась.

— Почему?

Мин стал искать почему.

Он поискал добросовестно и ничего не нашёл. Ничего не болело, ничего не показалось, ночью ему не снилось, а если и снилось, то он не помнил. Просто ему не хотелось, чтобы они уходили, и это было не причина, а он это знал.

— Вода мутная была, — сказал он.

Она была не мутная.

— Не каркай, — сказал отец.

Он сказал это без злости, коротко, так же, как говорил «подай» или «отойди». Потом взял заступ на плечо, и они пошли.

Мать обернулась ещё раз у плетня и махнула ему.

Их не было к темноте.

Мин наносил воды на два раза, потому что делать было нечего, и сидел на пороге. От дальнего ключа до деревни идти было дольше, чем от нижнего, — он не знал, насколько, потому что не ходил туда ни разу и посчитать не мог. Он сидел и придумывал, как посчитать без того, чтобы идти, и не придумал.

Потом стемнело совсем.

Он затопил, хотя топить было незачем и есть было нечего варить. Хворост горел быстро, и он подкладывал четыре раза, как и считал, и на четвёртый раз хвороста осталось мало, и он перестал.

Заходила соседка. Постояла в дверях, посмотрела на огонь, спросила, где мать. Мин сказал. Соседка постояла ещё немного, сказала «ну», и ушла к себе. Дверь за ней он закрыл сам.

Ночь он просидел на лавке, потому что лечь не выходило: как только он ложился, начинало казаться, что сейчас стукнет калитка, и он вставал послушать. Калитка стукала два раза, оба раза от ветра. К утру он это проверил и убедился, что от ветра: если стукало, то всегда после того, как шумело в яблоне.

Заснул он под утро и проспал недолго.

Утром пошёл к старосте.

Староста ел. Он выслушал Мина, не переставая есть, и сначала не поверил — сказал, что придут, куда денутся, мало ли. Потом спросил, когда ушли. Мин сказал: вчера утром, солнце было над овином. Староста перестал есть.

Он разозлился — не на Мина, а вообще, на то, что теперь надо снимать людей с работы. Собрать вышло только к полудню, потому что до полудня была работа, а работа была такая, что бросить её значило потерять день, а день терять никому не хотелось.

К полудню собрались восемь человек и двое с собаками.

Мина не взяли. Он всё равно пошёл следом, отстав на полсотни шагов, и его повернули у оврага. Он подождал, пока они отойдут, и пошёл опять, и его повернули второй раз, и один из мужиков довёл его до плетня и постоял, пока Мин не вошёл во двор.

Дальше он не пошёл. Он сел у плетня с той стороны, откуда была видна дорога, и просидел там, сколько мог, и это оказалось долго.

Заступ нашли в тот же день.

Он лежал у дальнего ключа, у самой воды, на боку. Земля вокруг была нетронутая: никто не копал, не волочил и не падал. Трава стояла.

Ни крови не было, ни тела, ни второго следа. Платок не нашли.

Собаки взяли след от заступа и пошли хорошо, ровно, и мужики за ними пошли тоже. Собаки прошли шагов сорок вверх по склону, к камням, и там встали.

Место было ровное, открытое и ничем не примечательное. Сухая земля, редкая трава, камни в стороне.

Собаки покрутились, вернулись назад, взяли снова, дошли до того же места и встали опять. На третий раз одна села и не пошла.

Мужики походили вокруг, посмотрели камни, покричали. Потом посмотрели друг на друга и перестали кричать.

Искали ещё два дня, для порядка. Прошли ключи, прошли овраг, прошли до самой опушки и вдоль. Не нашли ничего.

На четвёртый день искать перестали.

Никто не сказал этого вслух. Просто утром никто не пришёл, и Мин ждал до полудня, а потом понял, что не придут.

Он сходил за водой. Двести восемнадцать туда, двести тридцать один обратно. Он посчитал оба раза, потому