Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов Страница 3

— Денис Игоревич.

— Слушаю.

— Тут написано, что обращение взыскания на предмет залога производится во внесудебном порядке.

— Совершенно верно.

— На основании нотариальной исполнительной надписи.

— Именно.

— И при условии, что должник был надлежащим образом уведомлён о просрочке не позднее чем за тридцать дней до подачи документов нотариусу.

Кравцов чуть подался вперёд.

— Вы были уведомлены, Арсений Сергеевич. Я ходил к вам каждую среду и зачитывал. Свидетелями выступали медсестра и дежурный врач.

— Но я же был в коме.

— Юридически это не препятствие. Уведомление считается доставленным с момента передачи в адрес должника. — Он развёл руками. — Закон, понимаете.

— Понимаю, — сказал я. — Только в этом пункте написано не про «уведомление». В этом пункте написано: «должник должен подтвердить получение уведомления собственноручной подписью».

Я ткнул пальцем в строку.

— Покажите мне мою подпись на ваших уведомлениях, Денис Игоревич.

В ответ тишина.

Кравцов аккуратно — очень аккуратно, по-адвокатски — взял у меня листы обратно. Положил в папку, закрыл её.

— Любопытно, — сказал он. — Вы прочитали договор быстрее, чем большинство моих клиентов. И увидели то, что я обычно показываю им сам — за гонорар.

— Я хорошо считаю, и читаю тоже.

— Я уже заметил.

Он встал.

— Хорошо, Арсений Сергеевич. Я обязательно передам вашу позицию доверителю. Думаю, что в течение недели мы пришлём вам предложение, но уже без особняка.

— А с чем, мне очень интересно?

Он чуть улыбнулся.

— С реструктуризацией долга.

Это слово в его исполнении почему то прозвучало как угроза.

Он направился к двери и у двери обернулся.

— Ещё один вопрос, разрешите. Чисто из любопытства.

— Да, конечно?

— Вы совсем ничего не помните?

Я посмотрел ему в глаза. Это было сложно: глаза у Кравцова были серые и сверлящие.

— Я не помню, как меня зовут, — сказал я. — Я не помню, где я учился. Я не помню маму и сестру. Я не помню, как подписал ваш договор.

— А пункт пять три?

— А пункт пять три, — сказал я, — я бы и в первый раз ни за что бы не подписал.

Кравцов хмыкнул.

— Тогда, Арсений Сергеевич, у меня для вас одно предостережение. Так скажем по-человечески.

— Слушаю вас внимательно.

— Шуйские — это не просто «Шуйский Капитал». Это очень серьёзные люди. И эти люди не любят, когда им указывают на пятый пункт третий подпункт. — Он надел перчатки — кожаные, дорогие, не по сезону. — Поправляйтесь.

И вышел.

Я сидел на койке.

В голове не было никакой тревоги лишь пустота — но это была хорошая пустота. И не та пустота, что после комы, а та, что после решения трудной задачи: когда всё понятно, и от этого спокойно.

Семья Шуйских. «Шуйский Капитал». Колпачный переулок. Сорок пять миллионов, превратившиеся в шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать с половиной тысяч рублей.

И где-то — мама, которую я не помню. Сестра, которую я не помню. Особняк, которого я не видел. И я сам — Арсений Сергеевич Воронцов, весом девяносто два килограмма, двадцать три года и из них я четыре месяца провёл в коме.

Я не знал, кто я.

Но я точно знал, что только что выиграл первый раунд.

Сорок секунд, три страницы, один пункт. По меркам моей старой работы всего лишь обычный вторник.

По меркам новой жизни — повод для аккуратной, очень осторожной надежды.

Дверь приоткрылась.

— Воронцов, — сказала медсестра. — Ужинать будете?

— Буду, — сказал я. — И ещё, если можно… ноутбук. У меня есть ноутбук?

— У вас в тумбочке всё лежит. Телефон, ноутбук, документы. Сестра ваша привозила. Кстати очень хорошая девочка.

— Сестра?

— Да, сестра.

— А, как её зовут?

Медсестра посмотрела на меня с искренней жалостью.

— Лиза, Арсений. Её зовут Лиза.

Закрыла дверь.

Я открыл тумбочку.

Телефон целиком разряжен. Из документов — паспорт, полис, водительское удостоверение. Макбук потёртый, старый, но рабочий, с наклейкой «Я ненавижу понедельники» на крышке.

Хорошая наклейка, весёлая.

Я зарядил телефон. Включил ноутбук.

И первое, что я сделал это вбил в поисковик всего три слова.

«Шуйский Капитал отзывы».

Глава 2. Лиза

Сестра ко мне приехала на следующий день в одиннадцать утра.

Я узнал её раньше, чем увидел, — по звуку каблуков в коридоре. Звук был сердитый. Так ходят женщины, которые приехали не радоваться, а решать вопросы и заранее не в духе, потому что вопросы решать не их работа, но больше некому.

Дверь открылась без стука.

— О, наконец то очнулся, — сказала она вместо «здравствуй, брат» или «здравствуй, Сеня».

Это была обыкновенная констатация факта. С отчетливой претензией, мол мог бы и пораньше.

Лизе было примерно лет двадцать пять. Невысокая, худая, в чёрном пальто, которое сидело так, как сидят дорогие вещи на людях, привыкших к дорогим вещам с детства. Волосы тёмные, собранные в низкий хвост. Острые черты лица, Макияж нанесён правильно. Не сказал бы что она была красавицей, но явно из тех женщин, на которых оборачиваются когда проходят мимо и не потому что красивая, а потому что очень интересная.

Она поставила сумку на стул. Села на край койки. Посмотрела на меня.

— Ну?

— Что, ну?

— Рассказывай.

Я молчал. Она какое то время тоже молчала.

С минуту, наверное.

Потом Лиза глубоко вздохнула, как обычно вздыхают перед тем, как сказать что-то неприятное, что давно собирались сказать.

— Сеня, я тебя серьёзно спрашиваю. Ты в курсе, в какую жопу ты нас всех втянул?

— Я ничего и ни кого не помню.