Когда шепот зовет бурю - Владислав Добрый Страница 3

Они поселились в глубокой нише между двумя рёбрами, где можно было устроить лежанку, натянуть дырявое полотно, чтобы отгородиться от чужих взглядов, развести крошечный очаг и поставить сундук. Их встречал Ламбер — жилистый старик с культёй правой руки, шрамом, как трещина на льду, через все лицо, и огромным тесаком за поясом.

Говорили, что он потерял руку в битве у Канала, когда на него разом прыгнули трое пиратов и один из них успел откусить ему кисть. Сам Ламбер, если его напоить, говорил иначе:

— Не хрен совать член в кого попало и руку под тележное колесо.

Он был чем-то вроде местного шерифа. Не то чтобы официально — просто когда Ламбер смотрел на кого-то одним своим глазом (второй затянуло бельмом), вопросы как-то сразу заканчивались. А если нет — можно было с удивлением узнать, что тесаком он орудует так же ловко, как долгобород киркой. Но это случалось редко, и с чужаками. Община у них была небольшая, зато дружная.

— Значит так, — произнёс он, окинув взглядом семью. — Девок завтра отвезём к портнихам. Как раз Одноухий нанялся возничим, телега туда пустая пойдёт. Работа лёгкая… ну, лёгкая, пока пальцы целы. С чентями плохо, но кормят, а если руку набьют — мастерица будет жить лучше бурлака.

Он ткнул культёй в сторону отца и старшего из сыновей:

— В бурлаки?

Отец кивнул.

— Верно. Сильные, спины широкие. Канал таких любит.

Про младших он сказал:

— Вон к тем. Пока на болотах ямы роют — будут чёрную землю в мешки брать и по полям носить. Платят мало, работа трудная, ходить далеко теперь надо. Но им серебро не нужно. Главное — чтобы солнце грело, а так хоть живот набьют: миску похлёбки за мешок чёрной болотной земли всегда найдут.

Жизнь в Костяном Городе была странной. Днём тут всё бурлило: кто-то, кому повезло, кидал мешки с зерном или тканью на причалах караэнского канала, кто-то вил там же тросы, кто-то ходил далеко к горам, пропадая по нескольку дней, чтобы добыть дрова, кто-то нанимался в мастерские на подхват. Однажды, как рассказывали, один человек сходил к Дубу, помолился Великой Матери — и его приняли слугой в богатый дом. В это никто не верил, но к Дубу ходили почти все каждую неделю. Кроме тех, кто оставался и варил в огромном глиняном горшке похлёбку для всей общины. Так уж в Караэне принято, раз в неделю праздник. Бои и гуляния у Чудесного Дуба.

Караэн сам по себе был городом больших амбиций и маленьких секретов, но внутри Костяного Города люди жили почти как в деревне. Каждый знал, кто где спит. Каждый знал, чья дочь вот-вот станет мастером у портных. И кто скоро от кого понесёт. Каждый знал, кто уйдёт в бурлаки и вернётся с серебряной монетой… или не вернётся вовсе.

Ночью же Костяной Город превращался в сказку. Плохую сказку. Сильный ветер гулял в пустых полостях, и они отзывались мрачным гулом и шорохами от носимого ветром мусора, будто внутри кто-то крадется. Кто-то клялся, что видел светящиеся точки глубоко в костяных каналах — глаза. Над такими всегда смеялись. Ведь если над страхом достаточно хорошо смеяться, то он уже не может больше испугать.

Иногда на их «территории» появлялись студенты Университета. Наверное, искали новые проходы или путь вниз: все знали, что внизу есть большие древние пустоты. Обычно им просто рассказывали, куда они попали. Так, на словах, хотя студиозы и тыкали пальцами в свои странные, непонятно разрисованные листки. Студенты понимали, что заблудились, разворачивались и уходили. Костяной Город был слишком велик — даже с их картами, магическими лампами и глупой самоуверенностью.

А в остальное время семья просто жила, как живут все, кто пришёл в Караэн без гроша: работали, ели, слушали стон ветра по ночам и мечтали, что однажды у них будет дом, где стены прямые, а пол не похож на гигантский позвонок.

Но главное — у всех, кто селился в Костяном Городе, были планы. Не мечты — мечты здесь быстро выцветали. А планы, твёрдые, как лезвие тесака Ламбера.

Дочери начинали у портных. Работёнка скучная: нитки, узлы, бесконечно снующие челноки в станка, пальцы в мозолях. Но старшая уже прикидывала — если её возьмут к раскройщицам, будут платить не два ченти, а целых пять. Пять ченти — это уже копить можно, это уже шаг из Костяного Города в настоящий дом.

Она даже, когда никто не видел, говорила рисунку на стене, который решила принять за Великую Мать, ну, или кого-то из своих предков: «Я сниму себе место в настоящем доме. С окном».

Это было не желание, а просто озвучивание факта. Вроде: «завтра светило снова зальёт Караэн своими золотыми лучами и наступит день».

Средняя девочка мечтала о другом: она всё время смотрела на ярко одетых девушек у мастерских. Им платили больше. Особенно тем, кто умел улыбаться и спорить с заказчиком за цену так, чтобы тот тоже улыбался. Она сказала однажды женщине, стиравшей одежду каменщикам:

— Я стану мастером по украшениям. Меня в Караэне все узнают.

Над ней посмеялись. Но она только расправила плечи — так делают те, кто не отказывается от своего.

Младшая же просто хотела новую пару обуви. Потому что старая была уже мала, и спасало только то, что дерево всё время было влажное и разбухало. Но даже это было планом.

В Костяном Городе умели ставить цели в правильном масштабе.

Отец и старший сын, став бурлаками, тоже вели свои расчёты.

— Вот сходим рейсов пять, наберём пару сольдо… — Отец говорил это так, как будто уже видел перед собой монеты из серебра. — Купим угол в большом доме. Я ходил, смотрел — в большом доме, в Таэнском квартале. Этаж пятый. За ограду глянул, высота, ух! Как в дырку Великой Матери заглянул. Нормально. Очаг зато недалеко. И воду возят.

Сын кивал, хотя прекрасно знал: бурлаки редко держатся на ногах, чтобы дойти до мечты. Но в Костяном Городе надежда — это тоже валюта, и в ней нуждались не меньше, чем в еде и ченти.

Младшие братцы, которые копали землю возле будущих осушительных каналов, представляли, как однажды будут мастеровыми. На таких смотрят с уважением, таким дают хлеб и защиту.

Один мечтал стать плотником:

— Буду строить дома. И наш тоже.

Другой — что станет