Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей Страница 3

Шаман вдруг перестал улыбаться. Посмотрел на меня серьёзно, потом кивнул. От меня не укрылся короткий взгляд, что он бросил на мою шашку. Привык, видать, шаман, что все его боятся.

— Вот оно что, оленёнок. Думаешь добрым сердцем шамана расположить? Ну так и шаман добрый, тебе любой здесь скажет, — Хэнгэки обвел рукой кэрэны, набитые гробами. — Ты попроси меня по-хорошему, я мертвечонка тебе подарю.

Мне хотелось огреть шамана хотя бы рукоятью шашки, а не просить о чём-то. Но союзники были нам нужны, пусть даже и совсем слетевшие с катушек.

— Отпусти Чолу, Хэнгэки, — сказал я. — Ему с нами лучше будет. Пожалуйста. А потом поговорим с тобой. Я за помощью пришёл, и в долгу не останусь.

Хэнгэки вдруг захлопал в ладоши, совсем как ребёнок.

— Складно говоришь, оленёнок. Мне нравится. Забирай мертвечонка, только верни потом. Одна его душа уже умерла, две осталось. Когда все души умрут, принеси ко мне мертвечонка. Я отведу его к предкам.

— Спасибо, Хэнгэки, — я кивнул. Мне ещё предстояло разобраться во всём этом многообразии душ. — Ты заботился о нём?

«Насколько вообще сумасшедший может заботиться о старике,» — подумалось мне тут же. Хэнгэки, казалось, совсем потерялся в мире духов. В отличие от удаган Гэрэл, жившей вместе со своим народом и участвовавшей в жизни племени… этот человек, как будто бы полностью был оторван от мира людей.

— Оленёнок, ты о помощи просить хотел?

Я оглянулся. Дянгу уже погрузил Чолу в лодку и ждал меня. Я секунду поразмыслил, а потом махнул им рукой.

— Плывите без меня, я дорогу запомнил. Мне ещё с шаманом потолковать.

— Дянгу казака не оставит одного, — покачал головой старик.

— Чоле нужно в лагерь поскорее, — ответил я. — Не беспокойся за меня, казак нигде не пропадёт.

Несколько секунд мы со стариком играли в гляделки. Наконец, он не выдержал. Вздохнул, благословил меня на своём языке, и взялся за весла. Оморочка заскользила по воде, оставляя меня наедине с безумцем.

Я снова повернулся к шаману. Хэнгэки стоял всё там же, наклонив голову, будто прислушивался к чему-то, чего я не слышал.

— Пойдём, оленёнок, — сказал он наконец. — Раз пришел просить, проси у очага.

Я пошёл за ним. Тропа вилась между кэрэнов, я старался не смотреть на жуткие, лишенные окон домики. Хэнгэки шагал легко, чуть ли не пританцовывал.

Жилище его стояло прямо на сопке. Жил он не в фанзе, и не в шалаше, а в какой-то полуземлянке, крытой корьём и дерном. Дверь стояла низко, так что входить пришлось согнувшись.

Внутри пахло дымом и сушеными травами. В углу темнели берестяные короба, на шесте висел бубен, обтянутый оленьей кожей, с железными позвонками по краю. Под ногами лежали мятые, засаленные шкуры.

Хэнгэки уселся на одну из них, поджав ноги, и кивнул мне на другую. Я сел, положил шашку рядом, чтобы под рукой была. Шаман смотрел на меня долго, изучающе, потом кивнул на очаг.

— Вари, — сказал он коротко.

— Ты… знаешь, о моём даре? — понял я. Шаман кивнул.

— Давно тебя ждал, оленёнок.

Я поднялся, подошел к очагу. В чугунный котелок, закопченный до черноты, уже была налита вода. Рядом, на берестяных лотках, лежали припасы. Я перебрал их руками, прикидывая, что с чем делать.

Здесь была сушёная рыба: сом, судя по широким ломтям. Связка сушеной черемши, пахнущей остро и пряно. Были и коренья: сарана, да дикий лук. В отдельном берестяном туеске лежали комки сушеной травы. Я взял один, понюхал. Не узнать полынь было сложно.

— Соакта чолони, — сказал Хэнгэки, бесшумно подкравшийся прямо мне за спину. — Похлебка.

Я кивнул, вспоминая название традиционного нанайского супа. В прошлой жизни я его готовил всего раз или два. Пришлось постараться, чтобы выловить из памяти рецепт.

Полынь нужно варить дважды, чтобы горечь ушла. Я взял пучок сухой полыни, разломил, бросил в котелок. Вода закипела быстро, я подождал минуту, потом выловил траву деревянной ложкой, откинул на берестяной лоток.

Промыл холодной водой из берестяного ведра, отжал руками, чувствуя, как горьковатый сок стекает по пальцам. Снова бросил в котелок и залил свежей водой.

Пока полынь варилась во второй раз, я занялся рыбой. Ломти сома были твердыми, но для наваристого супа такие и нужны. Я порубил их на мелкие куски, ссыпал в миску. Потом разломал черемшу, чтобы пошёл запах.

Хэнгэки сидел неподвижно, словно жуткая статуя. Иногда он улыбался, но совершенно невпопад.

Я выловил полынь, на второй раз отжал и промыл в отдельной кадушке. Горечи почти не осталось, только тонкий, чуть терпкий запах. Теперь её можно было резать. Я мелко нашинковал траву и сложил в миску.

Поменял воду в котелке, дождался, пока закипит. После этого добавил рыбу.

— Гадата надо, — сказал Хэнгэки. Я обернулся. Он показал рукой на берестяной короб, где лежала мука.

Я понял. Мучная заправка, чтобы суп стал гуще и сытнее. Зачерпнув несколько горстей, я засыпал муку в миску. Потом налил туда немного холодной воды, размешал мутовкой, разбивая комки.

Помешивая суп ложкой, я влил в котелок получившуюся белую и вязкую, мутную жижу. Запах рыбы и трав разлился по жилищу шамана. Хэнгэки втянул ноздрями воздух, потом подмигнул мне. Я только покачал головой и вернулся к готовке. Понятно, почему этого парня боятся местные. По нему же дурка плачет.

Я добавил черемшу, посолил (своей соли у Хэнгэки не было, я использовал ту, что хранил в поясной сумке). Попробовал ложкой суп — горечи не осталось, только лёгкая полынная терпкость.

Я оставил котелок на краю очага, чтоб суп не кипел, а томился. В этот момент меня накрыло видением пляшущей в огне удаган. Не знаю уж, какой эффект имело варево, которое я приготовил. Но Хэнгэки, судя по всему, догадывался.

Когда я пришёл в себя, шаман зачерпнул ложкой, попробовал получившуюся похлёбку. Он долго жмурился, смакуя, и покачивал головой. Потом открыл глаза и посмотрел на меня.

— Хорошо, оленёнок. Ты тоже поешь, тебе ещё двух белых людей по дороге убивать.

Глава 2

Я замер с ложкой у рта.

— Каких белых людей? Откуда ты знаешь?

Хэнгэки усмехнулся, но ничего не ответил. Только махнул рукой, мол, ешь ещё.

— Нет, ты скажи, — настаивал я. — Откуда тебе знать, что будет?

— Духи говорят, — пожал плечами шаман. — Я слушаю. Сам поймёшь, когда их встретишь.

Я хотел ещё спросить, но понял, что это бесполезно. Шаман если решил молчать, его не переубедить. Я поднялся, собираясь уже уходить, но Хэнгэки остановил меня.

— Погоди, оленёнок. Ты про девку свою не спросишь?

Я обернулся.

— Про какую девку?

— Голубоглазая, анкальын, — сказал Хэнгэки, глядя на меня с насмешкой. — Которая не просыпается.

У меня внутри всё похолодело. Откуда он знает про Умку? Я ему про неё не говорил, Дянгу тоже молчал.

— Ты… откуда?

— Твоя третья душа рассказала, — усмехнулся шаман. — Она у тебя болтливая.

— Третья душа? — я покачал головой. — У меня одна душа, шаман. Казаки крещёные, мы в другое верим.

— Э-э, каданэ, — Хэнгэки прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Вы, белые люди, всё проще делаете. Боитесь потому, как дети. А у людей три души. Три!

Он поднял три скрюченных пальца, потряс ими перед моим лицом.

— Первая душа, это ханя. Самая главная. Она от предков идёт, от самого начала. Когда человек рождается, ханя приходит. Когда умирает — уходит. Ханя всегда одна и та же, из жизни в жизнь. Понял, оленёнок?

Я молчал, но он и не ждал ответа.

— Вторая душа, это ханя умуруни. Как тень, как отражение в воде. Она растёт с человеком, меняется, помнит эту жизнь. Любовь помнит, злость помнит, страх помнит. Это твоя личная душа.

Он загнул второй палец.

— Третья душа, это эгге. Самая маленькая, самая слабая. Может из тела выходить, во сне путешествовать, с духами говорить. Шаманы эгге учат летать. Когда человек умирает, эгге ещё немного с телом остаётся, потом уходит. Если человек сильно любил, сильно горевал, эгге может к другой душе прилепиться, за ней пойти.