Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов Страница 3

Нужно было видеть глаза медсестры! Шедевральное зрелище!

Через двадцать минут, когда Петровича перевели в палату и подключили к капельнице с противосудорожным, я вышел в коридор.

Там толпились люди. Как я понял, родственники этого мужика из деревни.

— Как он, доктор? — нервно воскликнула женщина средних лет в платке — явно или жена, или какая-то родственница.

— Жив будет, — кивнул я. — Острый приступ купирован. Теперь нужно обследование и правильное лечение. Длительное. Так что готовьтесь. Хорошо, что все-таки привезли. Еще бы чуть — и было бы поздно. И скажите спасибо нашим санитарам за хорошую работу.

Санитары: и старый, и молодой — при моих словах покраснели и смутились. Но я видел, что им было приятно. Работу младшего медперсонала отмечают редко.

— А что с ним вообще было, доктор? — спросила одна из женщин. — Его же трясло так жутко… Он что, мог умереть?

— У него был эпилептический статус, — сказал я. — Это когда приступ не заканчивается сам, потому что мозг как будто застревает в аварийном режиме и не может из него выйти.

— Что за режим такой? — переспросила она.

— Представьте, что в голове одновременно нажали на газ и тормоз, — пояснил я. — Нервные клетки начинают стрелять хаотично, без остановки. Из-за этого тело дергается, дыхание сбивается, а мозгу не хватает кислорода, и, если это тянется долго, он просто начинает задыхаться.

— Божечки!

— Сердце тоже страдает. Давление скачет, пульс срывается. Плюс человек может захлебнуться собственной слюной или кровью.

Я кивнул в сторону палаты.

— Поэтому такие приступы — это вам не «просто трясет», а самая настоящая угроза жизни.

Женщина вцепилась в рукав стоящего рядом мужика и испуганно спросила:

— А теперь-то что нам делать?

— Теперь главное не допускать повторов, — ответил я. — Противосудорожные препараты постоянно, обследование, контроль. Если снова «перетерпеть», как раньше, в следующий раз можем не успеть.

— Поняла… Раньше вроде нормально все было с Петровичем, потрясет да проходит. А тут, получается, чуть дуба не дал.

— Это не шутки, — сказал я. — Просто раньше везло.

— Доктор, а если у него опять дома начнется — что им делать-то? — спросил рыжий санитар.

Я посмотрел на толпу родственников и заговорил уже для всех сразу.

— Главное, не держать и не пихать ничего в рот. Он язык не «проглотит», это миф. А вот сломать ему зубы или задушить можно запросто.

— А как тогда помочь-то? — спросил кто-то сзади.

— Уложить на бок, голову повернуть, чтобы слюна и пена вытекали. Убрать рядом все твердое, обо что можно удариться. И засечь время. Если прошло пять минут и не отпускает — сразу скорую. Не ждать, не надеяться на «авось пройдет».

— А если вдруг опять дышать перестанет? — тихо спросила женщина в платке.

— Тогда это уже реанимация, — спокойно ответил я. — И счет идет на минуты. Но до такого лучше не доводить.

В коридоре стало тихо.

— Понятно всем? — спросил я.

Люди закивали.

Я тоже кивнул им и пошел мыть руки. Пивасик тихо, как паинька, сидел за пазухой и не вякал. Явно понял, что нашкодил уже достаточно.

И только после всего этого я вдруг понял, что совершенно забыл спросить у Александры Ивановны о Фроловой. А впрочем, может, это и к лучшему. Если бы я сейчас упомянул о ней, то еще неизвестно, что бы Александра Ивановна устроила. А так я отдам ей деньги в сумме премиальных. Не думаю, что там прямо очень много.

С этими мыслями я вошел в ординаторскую, решив забрать свои вещи. Да их тут и немного было, но я еще пару дней назад принес свою чашку, халат и сменную обувь. Вроде мелочи, а оставлять здесь неохота.

Я не обольщался. Александра Ивановна сказала, что нужно отработать две недели. Но это все было перед лицом вероятной проблемы с эпилептиком. А сейчас, когда проблема исчезла, она вполне может переменить свое скоропалительное решение. И мне потом очень бы не хотелось бегать по больнице и впопыхах собираться. А если нужно будет отработать две недели полностью, из которых четыре дня в Чукше, я уж как-нибудь без чашки и тапочек перебьюсь.

Стоило мне войти туда, как на меня дружно набросились Лариса Степановна и Зинаида.

— Так это правда? Сергей Николаевич, вы с ума сошли? Вы что, увольняетесь?! Уже вся больница гудит. В город решили вернуться? Да в этой вашей городской больнице вас никто и не заметит! — Лариса Степановна, медсестра, которая помогала мне на приеме, сейчас стояла, уперев кулаки в бедра. Ее обычная твердость сменилась отчаянной злостью. — И Анатолий в шоке будет! И Геннадию я сегодня же скажу!

Я, не глядя на нее, механически складывал в пакет свои вещи.

Они не знали, из-за чего весь этот сыр-бор. А я не собирался объяснять. Поэтому ответил обтекаемо:

— Лариса Степановна, я все взвесил. Там, в Казани, перспективы, современное оборудование, наконец, нормальная зарплата. Здесь я не прижился. Деревня не для меня. Вот давайте так и будем считать!

Не буду же я ей говорить про косяк с Пивасиком и про то, что главная взъелась на меня с первого дня.

— Какие там перспективы? — ворвалась в разговор возмущенная Зинаида. Она только что закончила сдавать смену и примчалась сюда прямо за мной, сняв халат на бегу. — Сергей Николаевич, вы сами только что видели, что без вас здесь никак! Мы бы этого Петровича сами ни в жизнь не осилили! Ачиков — это же сплошная профанация! Дубинушка стоеросовая! А людям нормальный врач нужен. Подумайте хорошенько! Вас тут уже знают. Вас тут ждут. Баба Маша вон из пятого отделения спрашивает каждый день: «А мой доктор, Сергей Николаевич, когда дежурить будет?» Она после ваших слов реально за здоровьем следить начала! Даже в Йошкар-Олу не поехала. Тут лечится. Чтоб под вашим личным наблюдением быть.

Я вздохнул и поднялся, взяв пакет.

Опять вступила Лариса Степановна. Голос у нее дрогнул. Видя, что я замедлился, она подхватила, говоря быстро и горячо:

— А Борька? Вы же Борьку спасли! Да вас после этого вся Чукша на руках носить готова! Сергей Николаевич! Здесь вы — личность. Человек. Человечище! А там… там вы будете очередной «сотрудник отделения номер такой-то».

И вот что им сказать? Правду? Но это все звучало бы