Крымский перелом - Эдуард Тен Страница 29

Адмирал смотрел на меня со злостью и раздражением.

— Вы правы, ваша светлость, — сказал я, выдержав паузу. — Я действительно далёк от морского флота. Но я прекрасно разбираюсь в своём деле. И если я говорю, что война будет, — значит, она состоится, вне зависимости от ваших предположений.

Я шагнул к его столу.

— Я сейчас дам вам полный расклад того, что произойдёт. Как обычно, война застанет вас врасплох, с опущеными штанами. Вы, и генералы, и адмиралы, сделаете удивлённые лица и приметесь лихорадочно суетиться. Всплывут факты вашей близорукости и недальновидности. И, естественно, последуют поражения одно за другим. Нет, мы отобьёмся, но большой кровью и чудовищными материальными затратами. Это не тотальное поражение, но оно ляжет тяжким грузом на страну. А вы, — я позволил себе секундную паузу, — не знаю даже, как вас назвать, вы выйдете из этого дерьма чистыми и белыми, за счёт чужих жертв и потерь. Виноваты будут все, кроме вас.

Меньшиков побледнел, но я не дал ему вставить слово.

— Так вот, ваша светлость, даю вам слово: я никогда не забуду вашего бездействия и халатности, которые повлекут за собой поражение. Того, как вы надуваете щёки и пытаетесь изображать из себя, как вы выразились, «высокопоставленных, серьёзных, государственных деятелей». Если вы называете себя таковыми — извольте быть ими на деле.

Князь открыл рот, желая возразить.

— Я не закончил. — Остановил его жестом. — Последнее: я доберусь до каждого из вас. Вы все ответите перед законом за то, что имели возможность подготовиться — и не сделали этого. И я не позволю вам уйти от ответственности под предлогом болезней или преклонного возраста. Помните об этом, ваша светлость. Заказ на строительство канонерки оплачен частными лицами — будьте добры выполнить его незамедлительно. Я буду лично следить за исполнением.

Меньшиков слушал меня с предельным напряжением, вцепившись пальцами в край стола.

Я немного смягчил тон:

— Александр Сергеевич, вы умный и способный управленец. Мне искренне жаль, что мы не нашли общего языка. Сбросьте шоры с глаз и подумайте. Вы должны постоянно готовиться к войне — не потому, что я предсказываю её, как бабка-провидица на паперти. А потому что это ваш долг. Поверьте, война не за горами.

Мы покинули министерство и возвращались в карете цесаревича. Снаружи мерно стучали копыта, внутри воцарилась тишина.

— Не слишком ли грубо, Пётр Алексеевич? — нарушил молчание Александр, испытующе глядя на меня.

Я повернулся к нему:

— Нет, Александр Николаевич. Люди делятся на тех, кто действует из страха, и тех, кто действует по совести. Меньшиков давно уже принадлежит к первым. Возможно, в молодости он и знал, что такое совесть, но теперь для него остался только страх. Иного способа до него достучаться нет.

Цесаревич вздохнул, покачивая головой:

— Не испытываешь ты пиетета ни перед кем.

— Александр Николаевич, — ответил я спокойно, — наличие сословного звания не гарантирует наличия ума. И уж тем более — чести и ответственности. Я уважаю тех, кто заслужил это делами, а не титулом.

Александр осуждающе покачал головой. Он не стал спорить — лишь откинулся на сиденье, глядя окно.

— Пётр, ты знаешь как тебя называют при дворе?

— Да, знаю. –Усмехнулся я.

Глава 14

Петербург. Аничков дворец.

Цесаревич Александр сидел в библиотеке, устало откинувшись на спинку кресла. На него буквально обрушился вал дел, и теперь он мысленно перебирал те из них, что требовали его непосредственного участия и неусыпного контроля. Почти все они так или иначе были связаны с князем Ивановым-Васильевым. Не всё, разумеется, но бóльшая часть. И что удивительно — это не вызывало в нём ни раздражения, ни внутреннего отторжения. Напротив, он остро чувствовал свою сопричастность к проектам, сулившим в недалёком будущем значительный промышленный рывок.

Однако столь решительное отстранение от должностей поистине весомых фигур в управленческом аппарате отца повергло императора не в простое беспокойство, а в настоящий страх. Князю удалось устранить Нессельроде, графа Орлова, а теперь — и графа Кляйнмихеля. С последним вопрос можно считать решённым: император уже утвердил на должность главноуправляющего путями сообщений генерала Чевыкина — кандидатуру, предложенную князем. Александру пришлось выдержать ещё один тяжёлый разговор, на этот раз — о необоснованном, по мнению многих, усилении власти князя Иванова-Васильева, и о том, чем это может грозить империи.

Мысли текли одна за другой. Будущее России виделось ему туманным и тревожным. Да, князь Иванов-Васильев предлагал дерзкие, смелые решения — новые заводы на юге Новороссии, реформу путей сообщения, перевооружение армии. Но всё это требовало времени, которого у страны почти не оставалось. На горизонте сгущались тучи: из Лондона, Вены и Парижа доносились тревожные вести о том, что коалиция вновь собирает силы. Не для дипломатических игр — для войны. Настоящей, большой войны, какой Европа не видела со времён Наполеона.

Александр понимал: Россия не готова. И виной тому не только устаревшая инфраструктура или нехватка современных ружей. Гораздо страшнее другое — сам император. Отец, некогда несгибаемый и властный, теперь казался тенью самого себя. За последний год он сдал заметно: осунулся, всё чаще подолгу молчал, смотрел куда-то в пустоту, и в его взгляде вместо прежней железной воли Александр с ужасом замечал растерянность и усталость. Николай Павлович надломился. Не от болезней — от ударов судьбы, от потерь, от бесконечных интриг, что опутывали трон. Князь Иванов-Васильев смещал старых вельмож одного за другим, и император пытался сопротивляться, но ничего не мог возразить князю и это бесило его ещё больше.

«А что будет, когда отца не станет?» — с холодом в груди спросил себя Александр. Он встал с кресла и подошёл к высокому окну. За ним расстилался сумрачный Петербург, а над Невой уже клубился вечерний туман. Цесаревич знал, что рано или поздно корона ляжет на его плечи. Сможет ли он удержать то, что отец удерживал почти тридцать лет?

Он сжал пальцы в кулак. Назревала война с коалицией и Александр не был уверен, что армия, промышленность и — самое главное — дух народа выдержат это испытание. Князь Иванов-Васильев обещал прорыв и он планомерно претворял в жизнь задуманное. Уже были видны первые результаты. Он упорно