Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 29

не упустить ни одной существенной детали, но и не сказать ничего лишнего. Он рассказал о крушении корабля, шедшего, по словам самого чужестранца, из Макао в Нагасаки, о том, как несчастного выбросило на скалы почти при смерти, о его происхождении из далёкой северной страны Московии, о которой в этих краях почти ничего не известно, и, наконец, о его несомненном, доказанном на деле мастерстве плотника и резчика по дереву. Сигэнори слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка задавая короткие, отрывистые вопросы, которые Феррейра тут же переводил Дмитрию на английский: правда ли, что он способен построить дом целиком, от основания до крыши, без единого гвоздя? Знает ли он, как укреплять земляные стены деревом при осадных работах, как ставят частокол и башни вокруг замков? Приходилось ли ему работать с иными материалами, помимо дерева, — с камнем, с металлом? Дмитрий отвечал так честно и подробно, насколько позволяли скудный запас английских слов и постоянная необходимость упрощать любое объяснение до самой сути, стараясь не привирать сверх меры, но и не преуменьшать своих умений: да, он способен построить дом целиком; да, он понимает толк в укреплении конструкций, хотя военным делом никогда прежде не занимался; да, он работал и с металлом, хотя в основном лишь постольку, поскольку это требовалось для изготовления и заточки собственных инструментов.

Именно на этом месте разговора, когда Сигэнори, чуть прищурившись, обдумывал услышанное, в беседу вновь вмешался отец Морейра, не дожидаясь, пока даймё сам к нему обратится, — вмешался с той дерзкой настойчивостью человека, для которого молчание в присутствии зла равносильно соучастию в этом зле.

— Позвольте и мне сказать слово, ваша светлость, — произнёс он тоже по-японски и его голос внезапно показался Дмитрию теперь гнусавым и скрипучим, как несмазанная петля. Сигэнори чуть повернул голову в его сторону. Со стороны священника это было дерзостью заговорить прежде чем к нему обратились. Но в данном контексте, Сигэнори решил не акцентировать на этом внимание и дозволил тому говорить. Морейра, воспользовавшись этим позволением, заговорил быстро, страстно, тыча узловатым пальцем в сторону Дмитрия так, будто указывал на нечистое, прокажённое существо. — Этот человек — не просто гайсин и не просто потерпевший кораблекрушение мореход, как пытается представить его мой излишне доверчивый собрат. Он явился из земли схизматиков и еретиков, отвергающих истинную веру и власть святого престола, из страны, о которой достоверно известно лишь то, что она погружена во тьму заблуждения. Кто поручится, что он не подослан врагами нашего Общества, не заслан сюда, чтобы вкрасться в доверие к вашей светлости и вашим людям хитростью и лестью, прежде чем нанести удар в спину? История знает немало примеров, когда самое невинное, самое жалкое обличье скрывало под собой злейшего врага. Я бы советовал вашей светлости не доверять этому мастерству, о котором столько говорят, — что стоит показная ловкость рук по сравнению с той опасностью, которую несёт в себе неведомый, бесконтрольный чужак посреди мирной провинции? Отдайте его палачам, ваша светлость, пусть его сварят в кипятке или распнут, как поступают с обычными разбойниками и еретиками, — так будет вернее для спокойствия ваших земель, чем испытывать судьбу, приближая к себе неизвестно кого.

Феррейра, не выдержав, тут же вступил с ним в новый спор, и голоса обоих священников на мгновение слились в почти неразличимый гул взаимных обвинений — Феррейра говорил о милосердии и о том, что судить о человеке следует по его делам, а не по одному лишь месту его рождения, Морейра же с прежним холодным упорством твердил о происках дьявола и о неоправданном риске, — и Сигэнори, откинувшись на спинку своего кресла, слушал этот спор с тем спокойным, чуть насмешливым любопытством, с каким наблюдают за петушиным боем, не спеша делать ставку ни на одну из сторон. Наконец он поднял руку, и оба священника разом умолкли, как по команде.

— Довольно, — произнёс даймё, и в этом коротком слове прозвучало столько властности, что даже Морейра не рискнул возразить. Он перевёл взгляд на Хаттори Кадзуо, стоявшего чуть в стороне, и тихо сказал ему, чтобы услышал только он:

— Кадзуо, я доверяю твоим словам и твоим глазам больше чем кому либо. А ещё спор этих двух грязных святош окончательно убедил меня, что от этого чужестранца возможно действительно пользы может быть больше чем вреда.

Кадзуо, выступив вперёд и склонившись в почтительном поклоне, слушал и ещё раз повторил сказанное ранее:

— Скамья, которую он сработал, господин, сделана без единого изъяна, соединена без гвоздей, на одних лишь шипах, и держится прочнее иной работы наших собственных плотников. Староста деревни подтвердит то же самое — брус, вытесанный этим чужаком, был ровнее и глаже, чем у любого местного мастера. Руки у него поставлены, ваша светлость. Это не пустая похвальба.

Сигэнори кивнул, вновь принимаясь лениво постукивать сложенным веером по колену, и на его лице появилось то выражение сосредоточенного, почти азартного расчёта, какое бывает у купца, взвешивающего на ладони кусок неизвестного металла, пытаясь на глаз определить его истинную ценность. Он думал не о милосердии и не о богословских тонкостях, занимавших сейчас обоих священников, — он думал о том, что хороший плотник, мастер, способный работать без изъяна, представляет собой редкость, которая в наступающие смутные времена может оказаться куда полезнее, чем ещё один зарезанный без пользы чужак. Он думал о частоколах и сторожевых башнях, которые придётся возводить, если война между сторонниками малолетнего наследника Хидэёси и приверженцами Токугавы Иэясу и в самом деле разгорится в полную силу, о починке крепостных стен собственного замка, о постройке новых складов и амбаров, о десятках дел, для которых умелые руки ценятся на вес серебра куда больше, чем крикливые заверения святош в собственной правоте.

— Хороший мастер по дереву, — произнёс он наконец медленно, будто пробуя эти слова на вкус, — большая редкость в наше время, отец Родригу. Особенно такой, что способен строить не только дома, но и укрепления для отражения атак неприятеля. А времена сейчас такие, что у скоро они могут понадобиться всем — и мне, и соседям моим, и, быть может, даже вашей драгоценной миссии, если её всё же вздумают тронуть недоброжелатели. — Он повернул голову к Морейре, и в его тёмных глазах мелькнула тень холодного, ничем не прикрытого превосходства человека, привыкшего повелевать, а не выслушивать чужие советы. — Сварить его или распять я успею в любой день, отец Родригу, — это дело нехитрое, и оно никуда