Большой игрок 4 - Эрли Моури Страница 27

И почему я не стремилась отдаться ему ранее⁈ Все мы, бессметные, порою бываем глупы еще больше, чем люди!». В какой-то миг — наверное миг особо коварный — Ириэль даже подумала, что она понимает Астерия. Только эта мысль тронула место в ее душе, где было особо больно, и хетайла тут же изгнала ее. В ту секунду глаза ее приобрели иной цвет — желтый, как у волчицы. Именно такими они были в ночь расставания с Астерием.

— Владычица Тени! Пожалуйста, позволь ему приходить к нам! — первой не сдержалась Аксинья. Ее милое, почти детское личико умоляло хетайлу.

— Пожалуйста, позволь! — поддержала ее другая ведьма.

— Не будем загадывать! Скорее прощайся, — повелела Ириэль. — Тебя ждет театр! Давно ждет! Как ты хотел, отправлю тебя прямо на сцену!

— Это было бы великолепно, моя любимая девочка! Великолепно! Как же я тебя люблю! — воскликнул Тихомиров. — Пусть мое возвращение станет триумфальным! А можно так, чтобы с громом и молнией⁈ Ведь я же в одеждах Нерона! — Станислав Георгиевич подумал, что если он появится прямо на сцене, то шанс оказаться на ней во время спектакля велик, и такое происшествие прославит не только его, но и сам Савойский театр в глазах многих сотен зрителей.

— Можно и с громом, — отозвалась Ириэль и повторила: — Прощайтесь! Ждать больше не буду!

Глядя на жаркие объятия ведьм с Тихомировым, хетайла еще раз утвердилась: этим похотливым стервам в самом деле не хватает мужчин. Она выждала еще несколько минут и, сложив вместе ладони, медленно развела их в стороны, разрывая пространство, сосредотачиваясь на том месте, где находился Савойский театр в Москве.

В десятке шагов от хетайлы воздух сгустился, превращаясь в мутную линзу. Сквозь нее проступила городская площадь и здание театра на ней. За тем появился зрительный зал, сцена, освещенная желтыми и красными лучами селенитовых кристаллов. Шел какой-то спектакль. Теперь лишь оставалось выбрать место, куда перенести Тихомирова, да так, чтобы он не сломал ноги и не разбил голову. Выбрала рядом с серым фанерным замком и сказала:

— Поторопись, Стас! Ступай прямо в туманный круг!

— Да, моя прелесть! Люблю тебя! Пожалуйста, чаще вспоминай обо мне! — режиссер подбежал к ней, целуя руки дочери Малвии. — Люблю больше всех в этом мире и во всех существующих! Ты одна для меня богиня!

— Темная богиня! — усмехнулась Нэнси. — Владычица Тени и заблудших душ! Мы ее все любим больше, чем самих себя!

— Вон отсюда! — Ириэль сердито толкнула его к раскрывшемуся порталу.

Толкнула не сильно, но этого хватило, чтобы Тихомиров влетел в круг тумана — тот пошел слабым вихрем. Режиссера тоже завертело. Еще через несколько мгновений Стас увидел, как сквозь расступающийся туман на него налетает очень знакомый зрительный зал и сама сцена. Еще увидел даму в пышном бледно-голубом парике — Елену Сафину, игравшую сейчас роль княгини Воропаевой.

— Леночка! — дрожащим от умиления голоса произнес он.

А еще через миг зад Тихомирова больно встретился с настилом сцены. Его невольный вскрик совпал с грянувшим громом. И, кажется, при этом над сценой сверкнула молния. В зале повисла тишина. Тишина глубокая. Оркестр перестал играть. Многие в зале даже перестали дышать. Только Трутнев как-то стукнул тарелками и сообразно всем тоже замер.

Тихомиров кое-как поднялся на ноги. Задница болела, а над головой все еще был открыт портал: свозь синеватый туман просматривались башни замка Малруф. Там же он увидел лица возлюбленных ведьм: Нэнси, Дарьи, Аксиньи. А вот Ириэль — той, по которой больше всего будет страдать его сердце; той, которой, он так и не добился, увы, не было. Неожиданно из овала пока еще не закрывшегося портала начали падать лепестки цветов, темно-красных и желтых. Кажется, их бросали ведьмы.

— Где ты все это время был, негодяй⁈ — услышал Тихомиров злой шепот своей любовницы.

Сафина подскочила к нему. Следом ожила вся сцена и зрительный зал. Театралы повскакивали с мест, воздух вздрогнул от оваций и криков: «Браво!»

— Не поверишь! — сказал Тихомиров и тут же заработал звонкую пощечину от дамы в бледно-голубом парике.

* * *

— Она упала, Саш. Увидела меня и сразу упала, — пояснила Чайка, мелкими шажками приближаясь ко мне. — Я могла бы ее поднять — у меня сейчас очень много силы — но она все равно без чувств, и снова упадет.

Я отступил на шаг, активируя «Камнекожу», хотя, может следовало вооружиться «Громом Титанов». Кто сейчас в этой милой с виду девочке?

— Боишься меня? — Самсонова остановилась.

— Как тебе сказать? Лично ты на моем месте как бы отнеслась к встрече с покойником? — я кое-как улыбнулся, возвращая контроль над телом. Переключил все внимание на активацию защитного спелла. Руки и ноги вполне слушались меня, хотя теперь стали тяжелы и не так подвижны — увы, неприятное свойство «Камнекожи». Однако, благодаря ей, я обошелся лишь синяком на животе после попадания пули.

— Не бойся. Саш, это же по-прежнему я. Я не опасна для друзей. Тем более для тебя. Ты же для меня почти как Талиар Сан Эллур, — она протянула ко мне руку. Протянула с пониманием моих опасений, осторожно. Словно к испуганному щенку, боясь, что тот пустится в бегство или цапнет.

— Кровь у тебя на губах, подбородке. Почему? — я заставил себя тоже протянуть руку навстречу ее бледной ладони. Черт, пожалуй, это было едва ли не самым сложным, что давалось мне в этой и прошлой жизни.

— Кровь, он ней последнее время так много мыслей и разговоров. Это кровь моей матери. Представляешь, пришлось поужинать ей, — на лице Чайки появилась какая-то особая улыбка, подобия которой я раньше не видел. — Не бойся, Саш. Не бойся, — повторила она и медленно коснулась моих пальцев. — Знаешь, почему именно ей? Алевтина Григорьевна — так звать мою мать. Она мастер-магесса. И она мучила меня своими правилами, наверное, с пеленок. Заставляла делать то, чего я не хотела. За все прошлые годы я была счастлива не так много дней. В дни, когда Алевтина Григорьевна уезжала в командировки — она иногда ездила в Тобольск и Новгород. Там отделения нашего университета — она их курирует. Когда ее не было, только тогда мне становилось хорошо.

Я сжал пальцы Чайки. Сделал это уже почти без опаски. Большей частью мой страх отступил, хотя в этом первом прикосновении приятного было крайне мало. Помню, как в детстве мне пришлось целовать мертвую бабушку. Меня, пятилетнего пацана, трясло от мысли, что мои губы должны прикоснуться к