Серебряная сойка. Между волком и кречетом - Мария Александровна Ерова Страница 27

Глава 28

После душных подземелий волколаков княжеский терем показался мне огромным и светлым. Всё здесь было так, как на страницах книг о быте славян, но ожившее, дышащее и поражающее своей основательностью.

Я шла по низким, но широким переходам, и под ногами мягко пружинили добротные полы из тёмного дуба, отполированные поколениями ног людей, живущих здесь. Здесь было тепло и свежо, в воздухе разносился не спёртый запах, характерный для жилища волколаков, а ароматы плавленного воска, древесной смолы и сушёной полыни, развешанной в углах от нечисти. Свет проникал сквозь порытые морозным узором окна, отчего солнце рассеивалось, наполняя пространство ровным, молочным сиянием.

Пройдя в горницу, я замерла — должно быть, здесь был центр терема. Массивный стол на кованном подстолье стоял под самым большим окном. Над ним, на резной жерди, висели лубяные коробы и сундучки, а на полках-полавочниках вдоль стен стояла глиняная и деревянная посуда — не такая уж и роскошная для княжеского терема, но крепкая, ладная, и в этом была своя изюминка.

Больше всего меня привлекла печь. Настоящая, с лежанкой и ступенчатым уступом. Её глиняные бока были расписаны примитивными, но ясными узорами — спиралями солнечных лучей, волнистыми линиями воды. Эта печка явно была сердцем дома — большим, тёплым, незаменимым.

Постояв возле неё, чтобы ощутить настоящее тепло, я отправилась осматриваться дальше. За следующей тяжёлой, окованной дверью оказалось личное пространство Ярослава — «кабинет-клеть», насколько я помнила это из истории. Я понимала, что не должна здесь находиться, ведь это могло рассердить князя и вызвать лишние подозрения. Шпионкой я не была, но сейчас меня могли обвинить в чём угодно. И всё же я позволила себе с любопытством осмотреть комнату прямо из-за приоткрытой двери, не заходя внутрь.

Здесь мне всё напомнило Ярослава, его светлый образ русского богатыря, могучего и крепкого, золотоволосого, словно эта комната была его частью. На грубо сколоченном столе лежали берестяные грамотки, скреплённые ремешками, а на стене висела тонкой работы уздечка и охотничий рог, окованный серебром. Но это было всё, что я успела разглядеть, не желая попасть в неприятную ситуацию. Пора было отправляться дальше.

Блуждая по этим коридорам, я открывала для себя убранство и сам ритм этой жизни — размеренный, прочный, укоренённый в земле и традициях. Каждый крюк на стене, каждая зарубка на косяке, каждый плетёный из лыка коврик у порога говорил о порядке, о доме, о стремлении создать мир в мире, полном опасностей.

И так, неспешно прогуливаясь и осматриваясь по сторонам, я незаметно сама для себя забрела на княжескую кухню, или, как её здесь называли, поварню. Умопомрачительные запахи напомнили мне, что ела я уже достаточно давно, а то, что ела, едой назвать было нельзя. Воспоминание об узилище отдалось леденящими мурашками, пробежавшими по моей спине. Это была не просто тюрьма, хотя я и обещала себе больше не думать о ней. Но это место поистине оставило неизгладимое впечатление о себе, навечно ранив мою душу.

Страх… Страх был основным орудием пыток этого места. Вскоре после того, как я туда попала, у меня начались жуткие видения, и я начала понимать тех бедолаг, что кричали там день и ночь, сойдя сума от этого ужаса. Я была не сильнее их, просто мне повезло куда больше, и я провела в узилище совсем немного времени, если рассуждать справедливо. Однако даже полчаса, проведённые там, могли нарушить психику и навечно лишить человека покоя.

А потому я прогнала эти воспоминания от себя, набравшись смелости и шагнув в княжескую поварню.

И меня обволокло, обняло, приняло в себя новое царство — царство пара, тепла и живительных запахов. Если горница была сердцем дома, то поварня, без сомнения, была его душой и животом одновременно. Помещение было просторнее, чем я ожидала, с низким потолком, почерневшим от многолетнего дыма, но от этого не мрачным, а наоборот, уютно-закопчённым, как грудь самовара.

В центре, конечно, царила печь-матушка, но уже иная — огромная, с зияющей пастью топки и пристроенным к ней глиняным горном для томления в горшках. Над ней на кованых железных крюках-рожнах висели медные и чугунные котлы, от которых шел сытный пар. Вдоль стен стояли долблёные корыта, глиняные крынки, оплетенные берестой для прочности, и целые гирлянды сушащегося лука, грибов и пучков трав. Вообще здесь царил весь букет самых разнообразных ароматов: кисловатый дух квашеной капусты, сладковатый — томлёной репы, острый — хрена и бесконечно вкусный только что вынутого из печи хлеба.

И посреди этого изобилия, словно два добрых духа этого места, хозяйничали пожилая женщина и девушка.

У стола, заваленного белой пшеничной мукой, как первым снегом, стояла главная кухарка. Лицо её, круглое и морщинистое, как печёное яблоко, светилось спокойной мудростью и сосредоточенностью. Седая прядь выбивалась из-под простого полотняного платка. Её руки, сильные, с выступающими жилками, с пальцами, испещренными мелкими ожогами и порезами — знаками долгого ремесла, с невероятной скоростью лепили из теста «пятки» — маленькие пирожки. Я даже залюбовалась, глядя, с какой непосредственной простотой ей это удаётся. Кухарка что-то напевала себе под нос, слов было не разобрать, но она и не шибко старалась, оставив это удовольствие для себя.

А рядом, у деревянной кадки с творогом, ей помогала Яра. Уже знакомая мне девушка-служанка была здесь почти неузнаваема. На ней был простой холщовый сарафан, а волосы были убраны под чистый платок. Щёки её горели румянцем от жара, а на лбу блестели капельки пота. Она с усердием, но ещё без той сноровки, перетирала творог в большом глиняном горшке, смешивая его с желтками и мёдом для начинки. Вид у неё был умиротворённый, даже счастливый.

Яра первая заметила меня на пороге. Она вздрогнула, а после широко улыбнулась. Она что-то тихо сказала кухарке. Та обернулась, и её внимательные, как у старой, мудрой совы, глаза окинули меня с ног до головы.

— А вот и наша гостья, — произнесла она приветливо. — Иди, милая, садись на лавку, не стой на пороге. Яра, налей-ка девке сбитню, с медом, покрепче. Видать, нелегко ей пришлось. А скоро и пирожки подоспеют…

И я с удовольствием приняла это приглашение, поняв, что мне здесь действительно рады.

Глава 29

Наевшись, я разомлела и даже потеряла бдительность. Можно ли меня было за то винить? Пирожки были слишком вкусными, а я — голодной, и это сыграло решающую роль. Тётка Прасковья оказалась добродушной, но не такой уж и