Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения Страница 26

как в ответ в ее глазах зажигается ответный огонь. Осознания того, что я не просто тиран. Я — целая вселенная. Со своей болью. Своей историей. Своей силой. Своей страстью, похороненной под тоннами льда и праха. Она чувствовала это через свои пальцы, читала эту историю на моей коже, и это меняло все. В этом молчаливом диалоге прикосновений и взглядов мы узнали друг друга такими, какими не знал нас никто и никогда.

Когда испытание закончилось, и я сел, ее руки все еще лежали на моем теле. Это было наивно. Дерзко. Совершенно восхитительно. Ее ладони, казалось, все еще излучали то тепло, что растопило лед внутри меня, и я чувствовал их отпечаток, как клеймо, как благословение.

— Достаточно, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, чем обычно.

Я видел, как к ней возвращается осознание реальности. Как запылали ее щеки румянцем стыда и потрясения. Как она посмотрела на Грема и увидела его реакцию — окаменевшее лицо, взгляд, в котором бушевала буря из ревности и отчаяния. И свою собственную уязвимость, выставленную напоказ.

Она отступила, и я поднялся, с наслаждением ощущая непривычную легкость в плечах, гибкость в спине, как будто с меня сняли тяжелые, невидимые доспехи, в которых я прошагал сотни лет. Она не просто сделала массаж. Она сняла часть той каменной маски, что я носил веками, и под ней оказалась живая, дышащая плоть.

Я бросил беглый взгляд на Грема. Он стоял, впиваясь в нее взглядом, полным отчаяния. Он все понял. Понял, что произошло нечто большее, чем физический контакт. Произошел обмен. Понимание. Завязь той странной, опасной и невероятно желанной связи, против которой его грубая сила, его простая собачья преданность были бессильны.

Я вышел из зала, оставляя за собой гул перешептываний. Но я не слышал их. Во мне звучала тишина, наполненная новыми, странными нотами — эхом ее прикосновений, отголоском ее взгляда. Я был поглощен новым ощущением, пьянящим и пугающим. Она была… ключом. Ключом к чему-то, что я давно в себе похоронил. К способности быть не только властителем, но и… человеком. Пусть даже темным эльфом. И это делало ее в тысячу раз ценнее, опаснее и желаннее. Обладать ею теперь означало не подчинить, а принять. Покорить, но и быть покоренным.

Я больше не мог просто доминировать. Мне предстояло соблазнить. Не ее тело — его я мог взять когда угодно. Ее душу. Ту самую, что коснулась моей. Показать ей, что та глубина, которую она сегодня ощутила, может быть реальна, что за маской тирана скрывается не чудовище, а сила, которая может принадлежать ей, если она отважится принять ее.

А Грем… Грем со своей простой преданностью был теперь не врагом. Он был контрастом. Темной, грубой рамкой, на фоне которой моя утонченность, мое новое, обретенное через ее руки знание о себе, будет сиять еще ярче. Он был фоном, а мы с ней — главными действующими лицами зарождающейся драмы, финал которой я уже видел в пламени, зажженном в ее глазах.

Глава 23

Грэм

Я вышел из зала и направился прочь, куда угодно, лишь бы подальше Я не видел дороги. Пятна кровавого тумана плясали перед глазами, но сквозь них проступала одна, выжженная кислотой ревности картина: ее руки на его спине. Сначала робкие, потом — уверенные. Смелые. Ее лицо, озаренное не страхом, а каким-то ошеломляющим знанием, внутренним светом, который загорелся в ней от прикосновения к этой запретной, черной силе. Ее глаза, встретившиеся с его взглядом. И та тишина, что повисла между ними — полная какого-то понимания, которого я никогда не смогу достичь, языка, на котором я не умею говорить. Они говорили. Без слов. Языком прикосновений, языком мурашек на коже, синхронного дыхания и тихого трепета, пробегающего между двумя душами. Языком, которого я не знал, языка, перед которым моя верность, моя грубая сила оказались немы и беспомощны, как рык зверя перед сложной симфонией.

Я дошел до тренировочного плаца, где мы с орками отрабатывали приемы. Он был пуст. Я схватил первый попавшийся тренировочный меч — тяжелый, неуклюжий, тупой кусок дерева, — и обрушил его на деревянного манекена. Удар! Щепки полетели, как осколки моих надежд. Еще удар! Еще! Я рубил, вкладывая в каждый взмах всю свою боль, все свое бессилие. Я представлял его надменное, спокойное лицо. Ее тонкие, чуткие пальцы, впивающиеся в его плоть. Их взгляды, сплетенные в один тугой узел. Но сегодня это не приносила облегчения. Внутри все горело, как адский огонь, выжигая все внутри, но на пепелище оставалась бездонная пустота осознания. Осознания того, что я проиграл битву, которой не понимал, на поле, которого не видел.

Я не могу дать ей того, что дает он. Я не могу говорить с ней на этом языке тишины и намеков, на языке сложных эмоций и интеллектуальных игр. Я — воин. Моя любовь — это защита. Верность. Готовность убить и умереть за нее. Это сила, чтобы прикрыть ее собой от стрелы, чтобы снести голову любому, кто посмотрит на нее косо. Но это — грубо. Просто. Примитивно. Он же предлагает ей что-то сложное. Что-то, что трогает не только тело, но и ум. Душу. Он открывает перед ней лабиринты, в то время как я могу предложить лишь крепостную стену. И ее душа, жаждущая тайн, тянется к лабиринту.

Я опустил меч, тяжело дыша, грудью впитывая холодный воздух. Пот стекал по лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Но физическая боль была ничто, сущий пустяк по сравнению с той, что сидела в груди острым камнем. Это была боль от крушения всего моего мира. Он не сильнее меня. В схватке один на один я могу его сокрушить. Он — другой. Иной породы, иной закалки. И она, моя дикая, чудесная, непонятая никем, кроме меня, откликается на это «другое». В нем она видит сложность, а во мне — лишь простую, удобную тень.

Я посмотрел на свои руки. Грубые, покрытые шрамами, сильные только для того, чтобы ломать и крушить. Руки, которые могут держать меч, могут строить укрепления, могут нести ее на себе километры, но не могут пропеть по ее коже ту песню, от которой она замирает с закрытыми глазами. А его руки… его тонкие, длинные пальцы, привыкшие сжимать скипетр, могут приказывать. Могут создавать целые миры одним словом. Могут заставлять ее тело, ее душу петь сложные, многоголосые песни, которых я никогда не услышу и не пойму. С грохотом, от которого