Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль Страница 25

— Тимка.

Тимка подлетел раньше, чем я успел договорить, схватил свёрток и рванул шнурок с такой скоростью, будто внутри мог оказаться живой дракон, который улетит, если не поймать вовремя. Развернул и уставился на белоснежный китель, разинув рот.

— Саш… — выдохнул он. — Это мне? Прямо мне? С моим именем⁈

— С твоим именем. Надевай, хватит пялиться.

Тимка напялил китель прямо поверх рабочей рубахи, застегнул на все пуговицы дрожащими пальцами, потом схватил начищенный медный котёл со стола, перевернул и уставился в своё кривое отражение.

— Я как из тех дворцов, про которые ты рассказывал! — завопил он. — Как настоящий!

— Ты и есть настоящий. Отставь котёл, красавчик.

На столе лежал последний свёрток. Самый маленький.

Гришка смотрел на него, и я видел, как внутри шестилетнего пацана борются два человека. Один — ребёнок, который вот-вот получит подарок и у которого от предвкушения горят уши. Второй — серьёзный маленький повар, который считает, что прыгать и визжать ему не к лицу.

— Гришка, — сказал я и протянул ему свёрток.

Ребёнок победил. Гришка схватил свёрток, прижал к груди и завертелся на месте.

— Мой? — голос у него звенел от счастья. — Мой, как у больших? Правда как у больших⁈

— Правда. Открывай.

Он сел прямо на пол, положил свёрток на колени и начал развязывать шнурок. Пальцы не слушались от нетерпения, узел не поддавался, и Гришка засопел, закусил губу, но не стал рвать — развязывал, потому что такие вещи нельзя рвать.

Шнурок наконец поддался. Ткань развернулась, и на Гришкиных коленях оказался крохотный белоснежный китель. Такие же пуговицы, такие же ровные строчки и золотое «Григорий» над сердцем. Буквы сделали поменьше, чтобы уместились на маленькой груди.

Гришка трогал пальцами золотую вышивку, водил по буквам, будто читал их наощупь. Потом поднял на меня глаза. В них стояло столько всего, что я отвёл взгляд, потому что ещё секунда — и шеф-повар нарушил бы собственные правила.

Он встал, надел китель и застегнул каждую пуговицу. Одёрнул полы. Расправил воротник. И вот тут ребёнок отступил, а вперёд вышел маленький повар.

Гришка выпятил грудь так, что золотые буквы натянулись, и обвёл кухню хозяйским взглядом полководца, который надел парадный мундир. Посмотрел на Тимку, который всё ещё крутился перед медным котлом, и нахмурился.

— Тимка, — сказал он строго. — Воротник поправь. Не на базаре стоишь.

Тимка машинально схватился за воротник и только потом сообразил, что его отчитал шестилетний пацан. Хотел огрызнуться, посмотрел на Гришку в белоснежном кителе с золотым именем, на его абсолютно серьёзное лицо — и промолчал. Поправил воротник.

Я отвернулся к столу, потому что смотреть на них дольше не мог. Четверо моих пацанов стояли на кухне в белоснежных кителях с золотыми именами на груди. Ещё недавно они не знали, с какого конца браться за нож, а сегодня вечером выйдут в зал к самым могущественным людям Севера и будут кормить их едой, которой нет ни в одной поварской книге мира.

Я провёл ладонью по лицу, собрался и повернулся к ним.

— Красивые, — сказал я. — А теперь снимайте и убирайте до вечера. Кители наденете перед ужином, не раньше.

Они бережно сняли кители, как снимают праздничную одежду. Тимка сложил свой втрое, потом передумал, развернул и сложил вчетверо. Потом опять передумал.

— Тимка, — сказал я. — Отдай Варе, она уберёт. И хватит его мусолить, он никуда не денется.

Тимка прижал китель к груди, будто у него собирались его отобрать, но послушался и понёс Варе. Макар отдал свой молча, аккуратно, как сдают оружие на хранение. Матвей свернул и убрал сам — в чистое полотенце, на верхнюю полку. Гришка свой не отдал никому. Унёс в кладовую лично, нашёл место повыше, куда никто из мелких не дотянется, и вернулся с выражением человека, который только что спрятал государственную казну.

Когда все четверо стояли передо мной в рабочих фартуках, я сел на край стола и посмотрел на них.

— Кители вы получили, — сказал я. — Приятно, понимаю, но сейчас забудьте про них, потому что китель — это аванс. И сегодня вечером каждый из вас будет этот аванс отрабатывать.

Тимка, который секунду назад ещё сиял от счастья, чуть притух. Макар подобрался. Матвей смотрел на меня спокойно — он уже чувствовал, к чему я веду.

— Все предыдущие ужины я вёл сам, — продолжил я. — Стоял на раздаче, дирижировал каждой тарелкой, решал, когда и что выносить. Сегодня этого не будет.

Я обвёл их взглядом, давая им осознать мои слова.

— Сегодня каждый из вас сам отвечает за своё блюдо. Сам готовит, выходит в зал и руководит раздачей с помощью официантов. А еще каждый из вас презентует свою блюдо перед всеми гостями.

Тишина.

— Саш, — Тимка поднял руку, как в школе. — А если я слова забуду? Там же будут… ну… бояре. Князья. Всякие серьёзные люди с золотыми цепями. Я же деревенщина, Саш, они на меня посмотрят и…

— И увидят повара в белоснежном кителе с золотым именем на груди, — перебил я. — Повара, который накормит их блюдом, от которого они на минуту забудут, как их самих зовут. Тимка, послушай меня. Когда ты вытягиваешь тянутую лапшу ты думаешь о том, что скажут посторонние?

— Нет, — сказал Тимка. — Я думаю про тесто.

— Вот и сегодня думай про тесто. Выходишь, ставишь, говоришь: «Это мое блюдо, я его приготовил, попробуйте». Пара слов о своём блюде и всё. Больше ничего не надо. Не нужны красивые речи и уж тем более поклоны до земли. Ты повар и твоя еда будет говорить за тебя громче любых слов.

Тимка шумно выдохнул и кивнул. Не то чтобы страх ушёл, но в его глазах появилось упрямство. Тимка боялся бояр и князей, но ещё больше он боялся подвести меня и опозорить свой новенький китель.

— Макар, — я повернулся к нему. — У тебя вопросы?

Макар молча помотал головой. Рукава у него были уже закатаны, лицо — сосредоточенное и злое. Для Макара всё было просто: есть задача, рыба и нож. Остальное — шум. Он выйдет в зал, поставит свою хрустящую кисло-сладкую щуку перед любым боярином, хоть перед самим Великим Князем, и глазом не моргнёт. Не потому что храбрый, а потому что ему наплевать на чины. Ему важна только еда и только оценка мастера. А мастер — это я.

— Матвей?

Матвей кивнул, и между нами прошло то молчаливое понимание, которое не нуждается в словах. Он знал, что справится. Я знал, что он знает. Этого достаточно.

— Гриша.

Гришка стоял на своём