Шестимерный - Артём Полевой Страница 23

Кубарь, кстати, не сразу согласился меня бить.

— Сильнее давай.

— Братан, ну не могу я сильнее, у тебя вон уже всё синее.

— Сильнее, я сказал.

— Больной ты человек, — сказал Кубарь с чувством и ударил сильнее.

Он вообще о всей моей затее ни разу не задал лишнего вопроса, но участвовал старательно.

Стеню про палку я рассказал не сразу, а недели через три, и он отреагировал совсем не так, как я ожидал.

Я думал, опять будет ржать. А он положил перо и спросил:

— Кто тебя стойке учил?

— Отец.

— Ну-ка, показывай.

Я показал стойку прямо там, посреди мокрого пола, с самодельной шваброй вместо палки. Стень смотрел долго, потом хмыкнул.

— Кряжская школа, Гвардейская, — сказал он и подумал. — Тот, кто тебя ставил, либо служил сам, либо ходил с теми, кто служил. Такому в деревне не научишься.

— Он авантюрист бывший.

— А-а, — сказал Стень таким голосом, что я сразу всё понял.

Он знает, кто мой отец. Знал с самого начала и просто помалкивал.

— Ну да. Ну да, конечно.

Больше он про это не сказал ни слова. Зато со следующей же недели среди списанных бумажек стали попадаться довольно странные вещи: то отчёт о войсковом смотре с описанием, кто как стоял и кто кому проиграл, то потрёпанная тетрадка гарнизонного десятника с корявыми рисунками, куда бить болотного пса, куда рогача, а куда человека в кольчуге.

Лишнего он никогда не говорил. Просто клал очередную бумажку на край стола и уходил ковылять по своим делам.

В январе я в первый раз проверил одну экстремальную вещь.

Бранко меня к тому времени не трогал уже год, камни своё дело сделали, но у него была компания, а в компании всегда найдётся кто-то, кто не в курсе. Нашёлся мальчишка из Гнилиц, гостивший у родни, здоровый и на два года меня старше, и ему рассказали, что вон тот мелкий кидается камнями, и все его боятся.

Он подошёл ко мне на льду у мельницы, толкнул в плечо и сказал что-то вроде:

— Ну давай, кидай.

Мда, а камней с собой у меня не было.

Отделал меня гость хорошенько, но к своей чести скажу, что я вообще не защищался сугубо ради научной цели.

Дома выяснилось, что вся левая половина лица у меня фиолетовая. Но куда больше меня заинтересовало вот это:

Очки Клинка: +8

Путь меча — Ученик Меди: 46 / 500

Целых восемь очков за один раз, при том что за неделю упражнений у меня набегало пять.

Так я и выяснил, за что эта шкала платит по-настоящему.

Вывод получался, прямо скажем, отвратительный, и я его старательно отложил в голове, чтобы обдумать потом, когда вдруг захочу прокачать искусство меча. Начать работать грушей для битья я не собирался, учитывая, что ради прокачки той же магии вообще ни с кем драться не надо было — продувай себе ману пару раз в день и радуйся жизни.

* * *

А в феврале, наша семья пополнилась ещё одним ребёнком.

Про то, что мать беременна, я знал давно, но как-то не задумывался особо — голова была занята совсем другим.

Начались роды часа в два ночи. Отец растолкал меня и сказал одно слово:

— Повитуха.

И я рванул. За какие-то полчаса я добежал до дома старосты, где на месяц остановилась его сестра, единственная повитуха на всю округу помимо матери, жившая в Гжелицах, и обратно. Конечно, бабке было неудобно бросать свою деревню ради одной клиентки здесь, но профессиональная солидарность у неё была — всё-таки, матери никто кроме неё помочь просто не мог.

Я всю ночь проходил вокруг дома. Да, конечно, когда я был ещё двадцатилетним парнем, у меня в голове витали всякие мысли насчёт совместных родов — когда мужчина присутствует при процессе, морально поддерживает любимую и самое главное — отсекает всякую мысль у врачей вести себя не так как надо. Этакий гарант от всяких разных историй, которых можно начитаться в интернете.

Но почему-то сейчас я был просто жутко напуган, и если бы меня силком заставили бы идти в дом, я бы отбивался чем мог. Одно — это думать что там будет в будущем, а другое непосредственно присутствовать при этом страшном действе, которого я почему-то панически боялся.

Но к семи утра всё кончилось, и я вошёл в дом, чтобы проверить, как дела.

Свёрток мне сунули почти сразу, потому что свободные руки были только у меня. Бабка повитуха пошла заваривать целебные травы, у отца так тряслись руки, что он и ложку бы сейчас в руках не сдержал бы, а сама мать лежала красная в кровати, положив руку на лоб.

И вот стою я посреди избы, в шесть лет, с этим свёртком в руках, а он красный, мокрый и страшный, и орёт так, что уши закладывает.

И я запаниковал.

Я не знал, что с ним делать. Я ведь никогда в жизни детей не держал! Мне внезапно захотелось просто опустить этот комочек на лавку и выбежать из избы вон.

А он вцепился мне в палец. Просто схватил всей своей крохотной лапой и держал, пока не перестал орать. Я жутко испугался, что с ним что-то случилось, но к счастью, через полотенце, в которое малыш был обмотан, я чувствовал, как приподнимается и опускается его живот. У меня в руках был маленький, тёплый и невероятно хрупкий комочек жизни, и пока повитуха не отобрала его у меня, чтобы дать матери, я держал его прижав к себе, и не хотел отпускать.

Назвали его Тодор, сокращённо Дорка. В честь деда по отцовской линии, который помер ещё лет двадцать назад.

Пролежать маме полагалось неделю, а встала она на третий день, потому что ничего не делать она не умела в принципе. И в доме всё пошло по старому — разве что теперь мама разбирала травы и варила настои с перевязкой через плечо, в которой посапывал маленький Дорка.

Отец с ним вёл себя странно.

Он почти не брал его на руки. То есть брал, конечно, но как-то очень осторожно, будто боялся сломать, и всегда быстро отдавал обратно. Я сначала думал, что он просто не любит младенцев.

А потом заметил, что он подолгу стоит и смотрит на него спящего. Молча, минут по пять.

Один раз я подошёл и встал рядом, и он,